Читать ««Там, среди шумного моря, вьется Андреевский стяг…» Хрестоматия военного моряка» онлайн
Коллектив авторов
Страница 35 из 141
Уже громогласное «ура!» раздавалось на победоносном российском флоте, уже совершенное истребление неприятеля было неминуемым последствием искусства и храбрости русских, как вдруг сделался штиль и остановил всякое движение… Через три четверти часа ветер подул к берегу, т. е. такой, что мы не могли атаковать турецкий флот, а уже он управлял действиями. Как при этих обстоятельствах нельзя было ожидать вторичного сражения, то адмирал все свое внимание обратил на отставшие два неприятельских корабля и два фрегата. Ночью один из них был догнан и взят «Селафаилом». То был 90-пушечный корабль «Сетель-Бахр» («Оплот морской»). На нем находился первый турецкий адмирал Бикир-бей. На рассвете тройное «ура!» возвестило, что русский флаг развевается поверх кровавой луны. Немедленно турецкий адмирал был привезен к нам на корабль. Отдавая Сенявину флаг свой, он сказал: «Если судьба заставила меня потерять флаг свой, то не потерял я чести и надеюсь, что славный русский адмирал отдаст мне справедливость и засвидетельствует, что я защищал его до последней крайности и готов был омыть своей кровью». И точно, нельзя было без содрогания взирать на ужасное состояние корабля его: внутренность его представляла совершенный хаос. Снаружи не осталось ни веревки, ни борта целого; не было места на аршин[148], где бы не было видно следов ядра или картечи; заметно было даже, что многие выстрелы наши пролетали сквозь всего корабля. Шканцы и все палубы покрыты были щепами, оторванными руками и ногами; повсюду видны были ручьи запекшейся крови. Эта картина подает уже ясное понятие, как мы отделали неприятельский флот, и с каким ожесточение происходило нынешнее сражение, и с каким отчаянием защищались турки. К тому должно прибавить еще превосходство силы их как в людях, так и в числе кораблей, кои были все 86-пушечные, весьма хорошие ходоки и управляемы искусными греческими матросами. На «Сетель-Бахре» убитых считалось 230, раненых 160 и сверх того более 400 человек досталось нам в плен. В том числе нашлось 11 русских матросов из экипажа разбившегося нашего корвета «Флора», английский мичман и 6 матросов. Бедные люди эти почти нагие были прикованы тяжелыми цепями к пушкам и принуждаемы были палить в соотчичей и братий своих. Янычары с обнаженными саблями наблюдали за их действиями. Достойно примечания, что при том страшном огне ни одно русское ядро их не тронуло.
Зрелище корабля этого заставляет согласиться, что человек в морском сражении показывает всю силу неустрашимости, дарованную ему природой. Конечно, сражение на сухом пути представляет ужасное явление; по крайней мере, сражающийся не боится, что расторгнутся бездны под ногами его, что воздух помешает ему в движениях: вся земля готова укрыть его от опасности. В морском же сражении все служит к увеличению бедствий человека, к уменьшению помощи. Море готово поглотить его, ветер сопротивляется его усилиям, наносит бури, гонит ближе к смерти. Огонь еще страшнее; несет с собой двоякий ужас: взорвание и потопление. Земля, будучи на дальнем расстоянии, отказывает в убежище, но и близость ее также опасна – часто подводный камень бывает ему пристанищем. Человек, оставленный всем светом, заключенный в тесной тюрьме, окружен со всех сторон тысячью смертей. Но кроме этих неприятелей имеет он еще другого, ужаснейшего – это человек, ему подобный, который, вооружив руки мечом и огнем и неся искусство и бешенство в сердце, преследует его, настигает, борется на том огромном гробе, преодолевает, соединяя лютость свою с яростью волн, огня и ветра. Прибавлю еще, что нигде и никогда не видна столь ясно рука, управляющая нами; самый надменный атеист в морском сражении признался бы, что есть Бог, существо, располагающее судьбой смертного. Кто не ощущал непонятного влечения к весьма обыкновенным предметам, и лишь только сходил со своего места, тут упадало ядро или картечь и поражали обреченного на смерть судьбою. Тут мы видели адмирала, чудесным образом несколько раз спасаемого Всевышним Промыслом посреди павших вокруг него. В самом конце сражения в трех шагах от него поражен был двумя ударами вестовой, державший его зрительную трубку. Картечь оторвала ему руку, когда подавал он трубку адмиралу, и в ту же минуту ядро разорвало его пополам и убило еще двух матросов.
Между тем храбрый контр-адмирал Грейг отправлен был за вышеупомянутым турецким кораблем и двумя фрегатами. Турки, не ожидая никакого спасения, бросились с кораблями своими на мель и прежде чем Грейг смог захватить, корабли были зажжены. Здесь представилось ужасное и вместе великолепное зрелище: прежде всего огонь объял фрегат; сначала стали палить попеременно раскалявшиеся пушки, которые заряжены были ядрами, потом, подобно извержению огнедышащей горы взлетел остов на воздух со страшным треском посреди густого дыма. На другой день у острова Тассо турки взорвали еще один линейный корабль и фрегат, кои были разбиты так, что не могли следовать за флотом, стремившемся укрыться в Дарданеллах.
6 [июля]
Насилу окончили отправление лейтенанта Розенберга к Государю с реляцией об одержанной нами победе и с флагом Бикир-бея. Как приятно посылать такие вести в Отечество!
При этом случае мы более всего сожалеем о разлуке с добрым турецким адмиралом, который отправлен в Корфу. Он такой почтенный и веселый человек, что был душой наших забав и обществ. Бикир-бей, лет под шестьдесят, но очень сильный и видный мужчина; в поступках его замечается важность, а во взорах блестит необыкновенный ум. Он жил в большой каюте у адмирала за занавесом, который поднимал, как по сигналу, когда собирались мы к завтраку, и Сенявин, выйдя из спальни, приветствовал его по-турецки с добрым утром. Тут мы подходили к нему: тот здоровался с ним по-гречески, другой по-английски, третий по-французски, а он всем ответствовал одинаково: how do you do, bon jour, asseyez-vous…. Мы садились вокруг него, мучили его вопросами, а он отделывался острыми шутками и анекдотами. Однажды Сенявин,