Читать «Когда падали стены… Переустройство мира после 1989 года» онлайн
Кристина Шпор
Страница 96 из 211
Ничто из этих выражений не должно нас удивлять. Сама Тэтчер никогда не скрывала своих чувств к Германии, которые усугублялись личной неприязнью к самому канцлеру[836].
Миттеран, конечно, также был вполне способен выпустить пар по поводу немцев наедине с Тэтчер – как это произошло в Страсбурге в декабре во время их взволнованного разговора о 1913 и 1938 гг. Когда они встретились 20 января 1990 г., президент Франции вновь высказал свои опасения по поводу того, что Германия может не только воссоединиться, но и попытаться «вернуть другие территории, которые она потеряла в результате войны». Он драматично добавил: «Они могут даже добиться большего успеха, чем Гитлер»[837]. Но Миттеран высказывал такие комментарии в основном за закрытыми дверями – в отличие от Тэтчер. Как с сожалением признал сэр Кристофер Маллаби, посол Великобритании в Бонне, хотя французские сомнения «кажутся сильнее наших», правительству Миттерана удалось «сохранить более позитивный общественный имидж… Как лучшему другу ФРГ и самому важному европейскому партнеру, Франции многое может сойти с рук… Великобритания, напротив, в настоящее время не считается ни особенно важной, ни благожелательно настроенной страной»[838].
У президента Франции не только были более сильные позиции, но он и играл более тонко. В то время как он, как правило, обращался по-разному как разной аудитории, линия Тэтчер была безоговорочно последовательной, а ее тон почти неизменно пронзительным. После десяти лет пребывания у власти она стала невосприимчива к противоположным аргументам и привыкла добиваться своего, особенно в вопросах, по которым она была почти невротична: Германия, война и баланс сил.
Короче говоря, она исключала себя из творческой дипломатии, отказываясь участвовать в заключении сделок, которые начали возникать из неразберихи 1989 г. Самой непосредственной из этих сделок было европейское решение германского вопроса, которое в то время разрабатывалось Бонном и Парижем. И здесь Миттеран, хитрый, как всегда, возможно, даже подталкивал Тэтчер к публичным разглагольствованиям о воссоединении и тем самым маргинализировал Великобританию, в то время как он преследовал свои собственные европейские цели в тандеме с Колем. Как бы то ни было, Железная леди осталась непоколебимой в своей вере в то, что «европейская конструкция не свяжет Германию; скорее, Германия будет доминировать в европейской конструкции»[839].
Два месяца спустя она все еще оставалась на тропе войны. 26 марта 1990 г. Тэтчер сказала премьер-министру Франции Мишелю Рокару во время их в целом «добродушных» переговоров в Лондоне, что дальнейшая европейская интеграция означает «централизацию» – точно такую же, от которой уходят «Советский Союз и Восточная Европа», воскликнула она! Действительно, «во всем мире урок состоял в том, что большее процветание и демократия приходят от передачи ответственности, а не от попыток централизации власти. Как Сообщество могло выбрать этот момент, чтобы «двигаться в противоположном направлении»? Было лучше сохранить определенную степень национальной независимости, чем отдавать свой суверенитет какой-то «аморфной амальгаме», которой будет править Германия[840].
Что касается Европейского валютного союза, то Тэтчер со всей откровенностью проклинала Делора в своей печально известной речи в Брюгге 20 сентября 1988 г.: «Урок экономической истории Европы 70–80-х годов заключается в том, что централизованное планирование и детальный контроль не работают… Мы не для того смогли успешно отодвинуть границы государства в Британии, чтобы видеть, как они восстанавливаются на европейском уровне европейским сверхгосударством, осуществляющим новое доминирование из Брюсселя»[841]. И она была в равной степени настроена против укрепления политической власти ЕС, особенно Комиссии. Во время Дублина-I она сказала своим европейским коллегам, что ее избиратели опасаются, что «Брюссель отберет у них королеву и сделает Мать парламентов неактуальной». Она была непреклонна в том, что политический союз не должен означать отказа от «наших правовых или избирательных систем или нашей защиты через НАТО». Она даже высказала то же самое прессе, презрительно унизив своих коллег-лидеров: «Они не совсем понимают, что такое политический союз. Это меня поражает»[842].
К тому времени, как в июне настало время для Дублина-II, Тэтчер жила в своем собственном мире. Она сказала, что примет участие в МПК по ЭВС и ЕПС, но ясно дала понять, что у нее нет времени ни на то, ни на другое. Она была в принципе «вполне готова присоединиться к механизму обменного курса», но определенно не к тому, чтобы «перейти на единую валюту, то есть отказаться от фунта стерлингов». Она допустила, что «когда-нибудь, я не знаю, может быть в отдаленном будущем, появится единая валюта», но добавила: «Я думаю, что не нашему поколению принимать такое решение»[843].
Тэтчер не только сумела перехитрить себя и свою страну в европолитике, она также оказалась на обочине другой крупной сделки, которая определила будущее континента, заключенной между Соединенными Штатами и Федеративной Республикой, в соответствии с которой Буш поддержал быстрое объединение Германии в обмен на обязательство Коля, что объединенная Германия останется в НАТО. После визита Коля в Кэмп-Дэвид в феврале 1990 г. прибавилось решительности в продолжении этой линии – с молчаливого согласия Тэтчер, но без особого участия с ее стороны. Оттеснение Британии на второй план уже более года как стало очевидным. Коль был первым иностранным лидером, посетившим Буша после его победы на выборах – 15 ноября 1988 г. А в мае 1989 г. президент в своей майнцской речи о «единой и свободной Европе» возвел Германию в статус «партнера Америки по лидерству». Учитывая повестку дня Буша и его желание дистанцироваться от Рейгана, он чувствовал, что ему не нужно уступать Тэтчер или идти по ее стопам, особенно в том, что касается Горбачева[844]. Газета «Нью-Йорк таймс» сообщала 10 декабря 1989 г.: «Связи США с Западной Германией начинают затмевать отношения с Британией».
Тем не менее это был чувствительный момент для американской дипломатии, потому что Великобритания и Америка – давние друзья, пусть сейчас Германия и на подъеме. Как выразился источник в администрации, Бейкер «очень старался избежать жонглирования этими двумя понятиями… Главное – не жонглировать. Если вы жонглируете, у вас будут неприятности». В любом случае Бейкер, два года проработавший министром финансов, был предрасположен рассматривать Бонн и его Бундесбанк в качестве настоящего центра силы Европы. А поскольку либерализация происходила в условиях хаоса в Восточной Европе, Западная Германия становилась главным партнером Вашингтона в управлении изменениями в бывшем советском блоке, уступившем Бонну ведущую роль как в координации, так и в финансировании западной помощи Польше и Венгрии, а на самом деле, после Дублина-I, и всей остальной Восточной Европе