Читать «Путеводитель на Парнас» онлайн
Константин Александрович Уткин
Страница 14 из 26
Забавно, что поэты, ощущающие свою силу, подсознательно уходят от глагольных рифм. Это слишком просто, не позволяет почувствовать свою силу и отточить мастерство. С другой стороны, именно глагольные рифмы могут быть показателями мастерства. Тут, видите ли, в чем дело – в хороших стихах глагольная рифма (да и вообще рифма) стоит в сторонке, и ее не видно.
Давайте возьмем уже хрестоматийный пример:
– Ты, Зин, на грубость нарываешься,
Всё, Зин, обидеть норовишь!
Тут за день так накувыркаешься…
Придёшь домой – там ты сидишь!
Ну, что сказать? Гениально. Четыре глагола, рядком, которых не видно вообще и которые, понятно, не царапают слух ни разу.
Есть такое забавное правило – глагольными рифмами пользуются либо гении, либо графоманы. У первых это прекрасно, как и все, что они пишут, у вторых это так же беспомощно и ничтожно, как и все, что они делают.
Нормальные поэты, талантливые поэты, крепкие средние поэты, поэты со своим почерком, поэты со своим инструментарием могут использовать глагольные рифмы, но не хотят. Ну а падавану, который только-только вступил на этот сомнительный во всех смыслах путь, лучше откусить себе палец, чем использовать глаголки. И лучше отгрызть себе всю руку, нежели повестись на уговоры верлибристов. Беда в том, что хороший поэт свободно может писать прозу – теоретически. Прозаик может работать со стихами. Верлибрист не способен ни на то, ни на другое. Потому что у поэзии свои законы, у прозы – тем более. И при кажущейся простоте работы над прозаическим текстом сложностей там ничуть не меньше. И гораздо лучше научиться писать хорошие рассказы, отточить слог, наметать взгляд, справиться с фабулой и сюжетом, чем увязнуть в болоте фальшивых красот и многословной пустоты, которые как раз и являются отличительными чертами верлибра. Хорошую прозу, как и хорошие стихи, писать сложно. Написать хороший верлибр невозможно, потому что нет такого понятия «хороший верлибр».
Итак. Поэт-падаван, морща лоб и матерясь про себя, садится мучить монитор, отметает глагольные рифмы, радуется неточным и скрепя сердце использует старые добрые точные. И – о чудо! – у него довольно скоро начинает получаться. Да еще как! Так хорошо, что просто остановиться нет никакой возможности.
Глава 8. Объем стиха
О, это мое любимое занятие – брать и выкидывать из текстов целые куски. Вы думаете, что такой жесткой гребенкой я прохожу по прозе? Нет, по стихам, именно по стихам.
Наш брат совершенно не понимает, когда нужно остановиться. Я его в этом понимаю – когда идет строка, все так прекрасно, все так легко и интересно, что остановиться нет никакой возможности. Потом поэзия – это вам не проза, размер, рифмы и прочие надсмотрщики строки не дают шагу ступить ни вправо, ни влево. То есть ты вроде бы сказал, что хотел, но вдруг читатель неправильно поймет? Поэтому надо пояснить еще раз, а лучше – еще два раза.
Ты описал красивую картинку – ну, грустную березку с зелеными косами и девической грудью… А вдруг читатель увидит не девическую грудь, а мужские бедра? Лучше, конечно, уточнить.
Ну и сам процесс – о, это что-то особенное. Стих уже не гиря, прикованная цепью к окровавленной ноге, а скорее веселый щенок, который с лаем бежит впереди и приглашает за собой. И вот ты бежишь и пишешь, пишешь и бежишь, и все получается так гладко, так сладко, так весело и умело.
Беда только в том, что никто из читателей не будет пробираться сквозь дебри твоего щенячьего энтузиазма. Им это просто не нужно. Они устают от словесного безудержного изобилия, и совсем не виноваты в этом, в этом виноват только ты, переоценивший свои поэтические силы.
На самом деле писать большие объемы стихов не так уж и сложно, сложно именно что удержать внимание публики. Честно скажу: это практически невыполнимая задача. Из известных мне поэтов на такое был способен только Высоцкий и Щербаков. И того, и другого можно было слушать и слушать. Ну, Высоцкий – это литературная мощь и актерская харизма. Щербаков – какие-то бесконечные словесные цепочки, перетекающие одна в другую, занимательная болтовня, которая, тем не менее, не раздражает и не утомляет. У обоих длинные тексты – это не совсем стихи, точнее, это именно поэзия прямой речи, с короткими строками, не загруженная образами (хотя они и есть), очень легко воспринимаемая на слух. Но, к моему сожалению, Высоцкий сорок лет как мертв, Щербаков выдохся, и его обаятельная болтовня стала совсем неинтересной.
Остальные же не собираются упрощать свое творчество ради его длинны – мол, и так оценят мою гениальность – чем отпугивают от себя почитателей и злят знатоков.
«Пиши короткие стихи. В них меньше вздора и прочесть их можно скоро». Не надо относится к своим стихам как к алмазам. Если это и алмаз, то он в любом случае требует огранки. Не надо относиться к своим стихам как к божественному откровению – про него все равно никто не узнает, я уверяю вас.
Я про все это уже говорил, и не раз и не два, но не грех напомнить – над поэтическим текстом можно работать и получать результат лишь тогда, когда начнешь относиться к нему именно как к тексту, не более того. Это всего лишь буквы, из которых вы хотите – точнее, уже пытаетесь – сделать чудо. И вот когда вы это поймете, когда сможете смотреть на свои стихи как не черновик, который требует огранки и шлифовки, вот тогда работа может и пойдет. Как минимум вы найдете в себе силы не затыкать рот внутреннему редактору, а безжалостно выкинете из стихотворения весь мусор.
Одно четверостишие может быть лучше двух, два – гораздо лучше четырех, а четыре однозначно лучше тридцати. Потому что некая ограниченность заставляет – именно заставляет – поэта находить и использовать самые сильные образы, самые свежие рифмы и так далее. При этом короткие рифмованные стихи гораздо лучше запоминаются, а не этого ли хочет любой поэт? Верлибры не запоминаются вообще, длинные стихи – только некоторые, сложные не запоминаются практически никогда.
Глава 9. Редактор внутренний и внешний
Хорошо, мы договорились все-таки до того,