Читать «5-ый пункт, или Коктейль «Россия»» онлайн

Ностальгия? Тоска по утраченной родине? Ошибка выбора?..

Да, меня не пантера прыжкамиНа парижский чердак загнала.И Вергилия нет за плечами, —Только есть одиночество — в рамеГоворящего правду стекла.

Одиночество и русский язык — его знатоком и жрецом был Ходасевич, ценитель благодатного ямба, который «с высот надзвездной Музикии к нам ангелами занесен». А еще Ходасевич экспериментировал с «тяжелой лирой» и немного гордился:

И, каждый стих гоня сквозь прозу,Вывихивая каждую строку,Привил-таки классическую розуК советскому дичку.

Ходасевич привил, а Цветаева вырывала с корнем классические стройные тополя стихосложения и насаждала свой, цветаевский сад с причудливыми словами, необычными рифмами и неведомым доселе ритмом стихов.

Марина Цветаева — не поэтесса, а поэт, поэт-гигант русской поэзии, подлинное украшение пантеона российской словесности. Ее сестра Анастасия писала: «Варшава! Польша, страна наших предков! Марина и я — наполовину русские по отцу. По матери на четверть польки, на одну восьмую — германки, на одну восьмую — сербки».

Ну, как букет? Сколько цветов, оттенков, запахов!.. Не это ли разноцветье породило все цветаевские изломы, надломы, перепады и взрыды?

За городом! Понимаешь? За!Вне! Перешед вал.Жизнь — это место, где жить нельзя:Еврейский квартал.Гетто избранничеств! Вал и ров.Пощады не жди!В сем христианнейшем из мировПоэты — жиды!

На характер Марины Цветаевой наложились особенности трех народов: от отца она унаследовала твердость воли, усидчивость, любовь к русскому языку и к русскому прошлому; от матери — романтичность и восхищение всем немецким; от бабушки — чувство чести и сознание собственного достоинства — «польский гонор».

«Не ошибетесь, во мне мало русского, — признавалась Цветаева в письме к Иваску (12 мая 1935), — да я и кровно слишком смесь: со стороны матери у меня России вовсе нет, а со стороны отца — вся. Так и со мною вышло: то вовсе нет, то — вся. Я и духовно — полукровка».

Отец — Иван Владимирович Цветаев — родился во Владимирской губернии в бедной семье сельского священника. Выбился в люди и перешел из духовного сословия в дворянское, стал «дворянином от колокольни», как он однажды не без иронии выразился. Возглавлял кафедру теории и истории искусств Московского университета и создал Музей изящных (ныне изобразительных) искусств, которым мы гордимся.

Мать Цветаевой — Мария Александровна Мейн, была моложе своего мужа, т. е. отца поэтессы, на 21 год. Вышла замуж за вдовца с двумя детьми и родила ему двух дочерей — Марину и Анастасию. Ее мать, а соответственно бабушка Марины — Мария Бернацкая происходила из старинного, но обедневшего польского дворянского рода. Это дало повод Марине Цветаевой отождествлять себя с «самой» Мариной Мнишек Отец (и соответственно — дед) — Александр Мейн был из остзейских немцев с примесью сербской крови.

Мария Мейн была человеком незаурядным, наделенным умом, большими художественными способностями, глубокой душой. Ее мир — это музыка и книги. Подверстаем к этому признания Марины Цветаевой: «Любимые вещи в мире: музыка, природа, стихи, одиночество».

У Цветаевой есть строки:

Нетоптанный путь,Непутевый огонь —Ох, Родина-Русь,Неподкованный конь!

Это о России. Но и сама судьба Марины Цветаевой — «нетоптанный путь» с «непутевым огнем». В ней много всего, и не только драматизма, но порой и трагизма. Тех, кто плохо знает жизнь Марины Ивановны, отошлем к книгам Виктории Швейцер «Быт и бытие Марины Цветаевой» (1992) и Марии Разумовской «Марина Цветаева. Миф и действительность» (1994). Скажем одно: в ее жизни все было сложно и запутанно, в том числе и отношения с мужем, Сергеем Эфроном.

Кстати, о нем она писала в письме к Розанову: «В Сереже соединены — блестяще соединены — две крови: еврейская и русская. Он необычайно и благородно красив, он прекрасен внешне и внутренне. Прадед его с отцовской стороны был раввином, дед с материнской стороны — великолепным гвардейцем Николая I».

Революция и гражданская война явились тяжким материальным и моральным испытанием для Цветаевой. Естественно, она была на стороне «белых»:

— Где лебеди? — А лебеди ушли.— А вороны?— А вороны — остались.

11 мая 1922 года Марина Цветаева простилась с родиной и отправилась в эмиграцию (сначала в Берлин). Вернулась она 18 июня 1939 года, спустя 17 лет.

«Не быть в России, забыть о России — может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри, — тот потеряет ее вместе с жизнью», — так утверждала Цветаева.

До Эйфелевой — рукоюПодать! Подавай и лезь.Но каждый из нас — такоеЗрел, зрит, говорю, и днесь,Что скушным и некрасивымНам кажется ваш Париж.«Россия моя, Россия,Зачем так ярко горишь?»

— писала Цветаева в июне 1931 года. Ностальгия? Тоска по родине?

Тоска по родине! ДавноРазоблаченная морока!Мне совершенно все равно —Где совершенно одинокойБыть, по каким камням домойБрести с кошелкою базарнойВ дом, и не знающий, что — мой,Как госпиталь или казарма.Не обольщусь и языкомРодным, его призывом млечным.Мне безразлично, на какомНе понимаемой быть встречным!..

Но так ли все равно? Иногда цепляет за душу какая-то сущая мелочь, и хочется выть от потерянного:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,И всё — равно, и всё — едино.Но если по дороге кустВстает, особенно — рябина…

На этом мнозначительном «если» Цветаева обрывает свое стихотворение «Тоска по родине…»

«Все меня выталкивает в Россию», — писала Марина Цветаева Анне Тесковой в начале 1931 года, имея в виду сложность своего положения в среде эмигрантов, свое отторжение и невозможность заработков, — в которую я ехать не могу. Здесь я не нужна. Там я невозможна».

Вдумайтесь: «Здесь я не нужна. Там я невозможна». Какой пронзительный холод «на трудных тропках бытия»!..

Возвращаться — не возвращаться? — этот вопрос мучил Цветаеву. «Ехать в Россию? Там этого же Мура (сына Цветаевой. — Ю. Б.) у меня окончательно отобьют, а во благо ли ему — не знаю. И там мне не только заткнут рот непечатанием моих вещей — там мне их и писать не дадут».

Ко всем мучительным переживаниям добавились события в Германии, приход фашистов к власти, агрессия Гитлера… Германия для Цветаевой — вторая родина (читайте эссе «О Германии»); с некоторым вызовом она даже писала: «Во мне много душ. Но главная моя душа — германская. Во мне много рек, но главная моя река — Рейн». Как отмечает в своей книге Виктория Швейцер:

«В Цветаевой действительно жило несколько душ, древняя Эллада соседствовала с древнегерманскими Зигфридом и Брунгильдой, тем не менее русская была первой — врожденной. Германская — вторая, впитанная с душой матери. Дело не сводится к тому, что в детстве ее учили немецкому языку, пели песенки и рассказывали сказки по-немецки — это могло оказаться блестящим, но чисто формальным знанием языка. Мария Александровна со всей присущей ей страстностью из души в душу переливала дочери свою любовь к Германии, «всю Германию», как впоследствии сама Цветаева «всю Русь» «вкачивала» в своих детей…

Цветаева считала немецкий язык и культуру наиболее близкими не только себе лично, но и русскому языку, культуре, русскому духу в целом. Вслед за Мандельштамом она находила общие корни России и Германии. Размышляя о «германстве» Волошина, она пришла к общему рассуждению об отношении России к европейским странам, противопоставляя близость с Германией — внешней и поверхностной «влюбленности» во Францию: «Наше родство, наша родня — наш скромный и неказистый сосед Германия, в которую мы — если когда-то давно в ее лице лучших голов и сердец нашей страны и любили, — никогда не были влюблены. Как не бываешь влюблен в себя. Дело не в историческом моменте: «в XVIII веке мы любили Францию, а в первой половине XIX Германию»; дело не в истории, а в до-истории, не в моментах преходящих, а в нашей с Германией общей крови, одной прародине, в том вине, о котором русский поэт Осип Мандельштам, в самый разгар войны:

А я пою вино времен —Источник речи италийской,И в колыбели праарийскойСлавянский и германский лен.

Гениальная формула нашего с Германией отродясь и навек союза…»