Читать «Из жизни авантюриста. Эмиссар (сборник)» онлайн
Юзеф Игнаций Крашевский
Страница 68 из 84
Под различными предлогами справник несколько раз во время игры выходил, даже раз ошибочно отворил дверь, оставленную без ключа, в покой, в котором лежал Павловский… но сразу ушёл. Закрытые ставни не давали ничего разглядеть… но эти поиски какого-то выхода могли быть не случайными. Счастьем, что Заловецкий сидел за картами в то время, и справник его не видел, потому что по бледному лицу догадался бы о чём-нибудь, так, как догадалась панна Целина.
Имела она уже какие-то некоторые предчувствия и подозрения, что тот молодой человек не был тем, за кого себя выдавал… кольнуло её то, что к прибытию справника ослаб… воображение и воспоминания эмиссаров дополнило остальное…
Вся драма рисовалась в её разгорячённой голове и сердце. Сердце это билось, она хотела принимать какое-то участие в этом, беспокоилась, мечтала… Между тем появление в комнате справника, которого из-под одеяла узнал Павловский, добавило ему тревоги, не за себя, но за бумаги. Он был преисполнен решимости выстрелить, а потом покончить с собой, но что было делать с бумагами, которых уничтожить не хотел и не мог?
Шувала мог его узнать, мог догадаться, и, имея самое лёгкое подозрение, прикидываться равнодушным, пока бы не стянул жандармов.
Эта мысль тем сильней вбилась в голову несчастного, что Шувала, выйдя во второй раз, поговорил о чём-то потихоньку с секретарём и выслал его неизвестно куда.
Павел был почти уверен, что не выйдет целым… но бумаги! Для него речь вовсе не шла о его жизни, только об исполнении того, что считал самой святой обязанностью.
Дрожа, он рассчитывал и думал, кому их отдать. Заловецкий был честнейшим человеком, но слабым, терял самообладание как раз в тех случаях, когда человек больше всего в них нуждается. Хозяина знал мало… Глаза Целины мигали перед ним, её имя, её фигура навязчиво ему приходили в голову.
Сердце говорило: ей или никому. Разум отвечал: женщина, предчувствие на чашу весов бросало… Полька и героиня…
– Ей или никому, – повторил Павел, – но как? Где? Каким образом?
Между тем уходили часы, а опасность, казалось, приближается.
Покой, в котором он лежал, имел одну дверь со стороны сеней, другая, запертая на ключ и заставленная комодом, отделяла его от комнатки, предшествуемой комнате тёти и Целины.
Павел начал с того, что заперся со стороны сеней.
Встал потом потихоньку с кровати, подошёл к заставленной двери и приложил к ней ухо… подождал…
Сердце его билось и в висках стучало.
Он услышал открывающуюся дверь из салона и шелест платья… Собрав отвагу, он постучал…
Шаги прекратились… тишина.
Но что если это была тётка?
Легонько постучал во второй раз…
Шелест платья известил, что кто-то приблизился к комоду.
– Панна Целина, – шепнул узник, – ради Бога…
Сначала ему отвечало молчание, потом не знал чему приписать, что шаги отдалились… панна Целина что-то тянула вполголоса. Он объяснил это себе стуком в дверь… от салона… поскольку была не закрыта… а справник, играющий в вист, сидел в шаге. Минутой позже ударила она слегка в дверь с другой стороны.
– Я слушаю, – сказал тихий голос.
– Не спрашивай, пани, не удивляйся, но умоляю… во имя Польши… на полминуты я должен с тобой удивиться, нет свободного времени.
– Отвори дверь… ключ в ней, – ответили потихоньку и снова запели.
Павел не без труда, пытаясь делать как можно меньше шума, поднимаясь, отворил дверь. За комодом стояла бледная панна Целина.
– Ради любви к Польше, возьми, пани, эти бумаги, укрой… или я… вспомню о них… или… найдёшь указание, кому их отдать.
Девушка отважно вытянула руку, румянец покрыл её лицо, она схватила пачку и кивнула только головой, говорить не могла… Дверь тут же закрылась… ключ повернулся, и Павел снова лежал в кровати разгорячённый, уже только один револьвер сжимая в ладони. Постепенно его лицо приняло более спокойное выражение… вздохнул; он с уверенностью знал, что польская девушка скорее умрёт, чем предаст родину.
* * *В час подали к столу. Справник как-то не думал собираться, но, как для справника, был совсем в неплохом настроении. Расспрашивал о соседях, о дороге, жаловался на тяжкие и неприятные обязанности, и французской речью развлекал панну Целину.
Заловецкий, сильно тем огорчённый, заметил, что достойная панна подсудковна на обеде была чересчур любезна с русским, что даже ему улыбалась и, казалось, забавлялась его лепетом.
Отец также немало этому удивлялся, зная расположение её к русским.
«Но, – думал Заловецкий, – и дьяволы женщин не поймут… женщина женщиной, даже с русским должна кокетничать».
Когда это происходит у стола, а подсудок, не жалея, подливает Шувале вина, несчастный Павел мучается под одеялом, голодный и нетерпеливый. Передача бумаг вернула ему немного спокойствия, но не уступила горячка, сжигающая его с утра. Уже меньше заботясь о себе, Павел услышал идущих к столу, уверился, что справник сидел прикованный в столовой, и, забыв о грозящей опасности, пожелал выпить стакан воды. Его жгла жажда.
Он достаточно знал дом, чтобы пройти незамеченным на кухню. Сначала он немного колебался, но пересилило какое-то юношеское нетерпение, он встал, отворил дверь, выглянул, и смело направился на кухню. Не пробыл там долго, служащий подал ему холодной воды, но этой минуты хватило, чтобы слуга справника, который некогда стоял с дрожкой перед домом полицмейстера, увидел его и узнал. Счастьем, был это человек редкой дискреции и слишком ограниченного ума.
В добрый час после обеда справник с очень умело втиснутой в руку пятидесятирублёвой бумажкой, счастливо, наконец, выехал из Радищева.
Слыша его бричку, отдаляющуюся от крыльца, Павел вздохнул свободней, чувствовал, что его мигрень может пройти и что будет освобождён из заключения, которое его мучило. Через четверть часа после отъезда вошёл Заловецкий с триумфующей миной, но со следами борьбы, которую пережил, над утомлённым выражением.
– Теперь, – сказал он, – можешь встать, одеться, мы скажем, что мигрень прошла и должно быть голоден… Мы накормим тебя, не вызывая никакого подозрения, потому что зачем хозяину знать о тебе?
Павел усмехнулся, думая в духе, что уже кто-то ещё, кроме него, знал в эти минуты о нём и должен был заботиться о его судьбе. Он хотел выйти, чтобы как можно скорей взять бумаги, поблагодарить Цилину, поговорить с ней доверительно, умолять о тайне, объясниться…
Поэтому он быстро начал одеваться.
– И коней прикажи запрягать, – сказал он Заловецкому, – всё-таки безопасней – уехать отсюда.
– А это зачем? – отозвался приятель. – Против ночи по этим полеским дорогам трястись, незнамо куда. Помилосердствуй… уже теперь тебе нигде на свете безопасней быть не может, как тут? Шувала был, сделал ревизию, уехал… Сидишь, как у Бога за печью…