Читать «Литература как жизнь. Том I» онлайн
Дмитрий Михайлович Урнов
Страница 70 из 253
При Наполеоне, образцовом гранд’оме, Франция пережила героические времена, окруженные ореолом легендарности, говорит Бальзак, который наполеонистом не был, но художественно охватил явление и воссоздал представление о наполеонизме, представление идеологическое, самообманное. Какой силы самообман! Все сердца, даже полные вражды к Императору, говорит Бальзак, обращали к Бонапарту горячие мольбы о воскрешении Франции. Скептический современник, будущий вдохновитель Достоевского, Поль де Кок, вблизи, из театральной ложи, разглядывал Наполеона, пришедшего с Марией-Луизой в Гранд-Опера. Французский популярный писатель остался под большим впечатлением… от супруги: блистательная и властная дама, а супруг – так себе, вобравший голову в плечи, желтоватый толстячок при жене. Мы повидали и толстячков и сухопарых при женах, а то и просто при «бабах», но то другая типология, макбетовская – слабаки с претензиями. Наполеон – толстячок при жене. А при армии?… Устами ветерана Бальзак описал впечатление, какое производил «малютка-капрал», когда вёл за собой армию. «Он чадо божье и солдату был в отцы дан» – это совмещающий правду и вымысел рассказ старого солдата из романа Бальзака «Сельский врач». Глава называется «Наполеон народа» и отражает идеологическую реальность, которую подверг демистификации Толстой. Всё вместе, мистификация с демистификацией, выражает истину о таком историческом явлении, как Наполеон. Век Наполеона не был долог, однако наполеонизм – представление долгоживучее и реальное. Ни Пушкин, ни Лермонтов с верой в Наполеона не расстались. Соблюдая колорит времени, Толстой сделал наполеонистом второго из двух своих основных персонажей – князя Андрея Болконского. Русский князь шел в бой за родину как наполеонист, а разочарование в своем герое испытывает, готовясь проститься с жизнью.
Позднейшие разоблачения не в силах упразднить могущественного мгновения, когда понятие о национальной славе стало массово-осязаемым. Чувство торжества распространялось не только на победы, но и поражения под наполеоновскими знаменами, ибо то были поражения со славой. Понятие о славе умерло столетие спустя в сознании поколения, прошедшего Первую мировую войну и названного потерянным. До тех пор какая угодно демистификация не разрушала наполеоновского мифа, понятие о славе, говорит Бальзак, останется с Наполеоном. Франция Второй Империи, когда племянник пытался подражать дяде, была трагикомическим воспроизведением трагедии уходящего в прошлое величия (нам это представить себе нетрудно – постсоветская Россия похожа на Вторую Империю, которой правил Луи-Наполеон).
С наполеоновских времен французская нация подобных чувств больше не испытывала. Совершали французы эпохальные научные открытия, возникали у них влиятельные направления в искусстве и литературе, покоряли мир парижские моды, вроде наших сапогов, что пришли к нам через Париж вместе с bistro, – не возрождалось величия, поэтому Наполеон незабываем. Совершал ли он ошибки? Совершал и преступления. Лояльность не позволила его спутнику в Московской кампании, Анри Бейлю, то есть Стендалю, рассказать, что тот видел своими глазами в походах или же когда глядел на горящую Москву, сидя в Гагаринском дворце за нашим Нарышкинским сквером.
Поражение Наполеон потерпел, как всякий великий, не в силах перебороть рутинный порядок вещей, ему оказывала сопротивление глубинная политика своего времени, о чем Бальзак повествовал в романе «Темное дело», а Эмиль Людвиг в биографической книге собрал мнения самого Наполеона: он мечтал о создании международного Европейского Союза, но враждебные силы держались за старый, националистический порядок.
Сталин – какую из наполеоновских целей он не осуществил и каких чувств не вызвал? Покорение мира, создание державы, триумфальные победы, обожание старой гвардией… Спросят: какой ценой? Наполеоновской! Наполеон роиг la Gloire, ради Славы, что считалось достойной целью, шел «на преступную трату целых поколений» (Герцен).
…Спят усачи-гренадеры —
В равнине, где Эльба шумит,
Под снегом холодной России,
Под знойным песком пирамид.
Сталин, в русской традиции, расходовал человеческие ресурсы бессчетно, кажется, следуя де Кюстину: «Русский народ ни к чему неспособен, кроме покорения мира. Никакой другой целью нельзя объяснить безмерные жертвы, приносимые государством и обществом. Очевидно, народ пожертвовал своей свободой во имя победы» (в переводе книга выпущена Издательством политкаторжан в 1930 году). Прочитал и принял решение? Идеи приходят по-разному. Идея – не цитата закавыченная, идея подобно цветочной пыльце или вредному вирусу носится в воздухе времени.
Мы работали в ИМЛИ с племянником Тютчева Кириллом Васильевичем Пигаревым, книжку которого, вышедшую в «Московском рабочем» в 1942 г., Сталин, как считается, прочел и вдохновился примером кутузовского арьергардного демарша. Вот что рассказывали в Институте.
В первые годы войны пришел Кирилл Васильевич на работу, а секретарши передают ему номер телефона, по которому его просили позвонить. Занялся усидчивый сотрудник институтскими делами и позвонить забыл. Вспомнил уже на улице, но домашнего телефона у него не было, стал звонить из будки автомата. Набрал номер, трубку подняли и предупредили: «С вами будет говорить товарищ Сталин». Пигарев хотел возмутиться, уверенный, что его разыгрывают, но в трубке раздался знакомый голос с грузинским акцентом. Вождь поздравил автора с выходом своевременной книжки, а между тем у будки выстроилась нетерпеливая очередь, начали стучать. Пигарев пробовал объяснить, с кем у него разговор, тогда его принялись тащить из будки как наглеца и лгуна, несчастный крикнул в трубку: «Товарищ Сталин, меня прерывают, я из автомата говорю». «У вас нет своего телефона?» – прозвучал насмешливый вопрос и раздался сигнал отбоя. Когда в полубреду Пигарев добрался домой, у него уже был установлен телефон. Насколько я знал Кирилла Васильевича, могу подтвердить: хотя и племянник поэта, он не был наделен воображением (вопреки любимой мысли чересчур патриотов кропотливо установил, что «Прощай, немытая Россия» – строки Лермонтовские).
Чаявшие величия «глядели в Наполеоны», «двуногих тварей миллионы» служили им «орудием»: к великой цели шли ценой великих жертв, так стали думать, едва сложился теоретический взгляд на историю. И раньше шли, но со времен Наполеона шли сознательно, как говорил Роман, концептуально. Таков был наполеоновский алгоритм, возведенный в философию истории Гегелем: прогресс безжалостен; великий человек наполеоновского типа ценой жертв меняет ход истории, перенаправляя течение событий. В начале подъема к власти Наполеону удалось изменить ход сражения на мосту Арколе. С тех пор у каждого Наполеона должен быть свой Арколе, свой Тулон, своё солнце Аустерлица. Даже Чичиков, аферист, подобно Бонапарту едва не победивший фортуну, пусть всего лишь в пределах губернии, это великий человек местного масштаба (не глупее Горбачева). На вопрос чиновников,