Читать «Литература как жизнь. Том I» онлайн

кроме Бобылева, сопровождал Главный ветврач Московского Ипподрома Стогов. Но кто же мог подумать, что прямо из сердца вырвавшиеся слова примут за официальное приглашение? «Приезжайте! И не таких лошадей увидите!» – обещал королевскому коновалу советский конный доктор, и не успели оглянуться, из Лондона прямо на Московский ипподром поступает телеграмма:

«ВЫЛЕТАЮ ВСТРЕЧАЙТЕ УВАЖЕНИЕМ ФОРБС».

Ничего себе фокус! Нашему лошадиному лекарю было велено срочно заболеть. Опасались, что гость захочет нанести ему ответный визит на дому, а Главный конный врач обитал в перестроенной старой конюшне. Когда же мистер Форбс прилетел, и мы с ним стали приватно обсуждать возможность у нас Реставрации (что я решительно отвергал), но когда явились мы с ним на ипподром в директорскую ложу, каждый из начальства тащил его в ресторан «Бега», где, наливая ему стакан коньяка, говорил – мне: «Переведи поточнее». Переводить приходилось одни и те же слова: «Плохого про меня не пишите!» Страх той поры: иностранец уедет, а там напишет про тебя такое, что тебе крышка. В конце бегового дня английский гость, подозревая меня в умышленной неточности перевода, лепетал: «П-поч-чему я должен п-писать? Р-разве я п-писатель? Я н-не п-писатель». А написал-таки! Наше гостеприимство его и вдохновило.

Статья была опубликована в журнале «Голос гончих». Тиграныч, плотно притворив дверь своего кабинета, велел мне переводить с листа, но скрывать было нечего: статья состояла из восторгов. «Молодец! Благодарю!» – было сказано мне, словно статью я сам же и написал. «Если меня в министерство вызовут, – продолжал Тиграныч, – вместе пойдем, и ты им точно так же всё переведи», будто из того же текста можно было извлечь совсем не то, что в нем содержалось. Но кто жил тогда, тому объяснять не надо, как бывало, как всё толковали в своих интересах!

На конюшню Грошева в тот же день на директорском бланке поступила деловая записка: «Подателя сего (т. е. меня) к езде допускать в любое время дня и (подчеркнуто) суток». Из-за экзаменов, я не успел воспользоваться щедрой льготой – на конюшне оказался неделю спустя. Первое, что я услыхал от Грошева: «Тиграныч застрелился».

Что могло довести директора до страшного конца? Слышал, что его собирались сослать в Китай развивать там коневодство. Ему пришлось восстанавливать после пожара трибуны ипподрома, а предыдущего директора, при котором случился пожар, уже посадили. Но утрата архитектурного памятника «старой Москвы» воспринималась как потеря для всей Москвы, и восстановление было под особым надзором, ползли слухи: «Сожгли – скрывали жульничество с тотализатором, а теперь наживаются на ремонте!»

Был директор, согласно нравам времени, диктатором в своем царстве. Но был, как и наш Великий Диктатор, отцом родным всем и каждому. Жило среди конников такое предание. У Тиграныча была манера на каждый телефонный звонок отвечать резко и властно: «Я!» Позвонил он на конюшню по внутреннему, и вдруг слышит в трубке: «Я!» Рявкнул директор в ответ: «Кто это, так твою так, я?» Трубку поднял конюх и, что называется ради понта, брякнул. Вспылил Тиграныч, но не обиделся, воспринял как выражение доверительного к себе расположения всякого конюха. Был он знаток, понимал в лошадях, понимал и людей, что жили ради лошадей.

Однажды преемник Калантара на директорском посту, Долматов, при котором остался я в чине толмача, ждал звонка из-за границы, а ждать в те технически патриархальные времена приходилось долго, и новый директор предался воспоминаниям: «Раз мы с Тигранычем поехали к бабам…» Сделал паузу, строго взглянул на меня и решил не продолжать. Но воспоминания все же, видно, овладевали им, он со вздохом добавил: «Хорошие были бабы», – больше ни слова.

Понятно, они себе позволяли. А Долматова тоже устранили. Оба оказались ранними жертвами уже начавшего распадаться режима, которому полностью принадлежали и верно служили. С режимом разделяли достижения и горести. Достоинства и пороки режима были им присущи. Но у них и пороки шли в дело. Какое? Борьба за породу, и двумя выдающимися специалистами своего дела пожертвовали ради выживания и выгоды те, кто спешил разоблачить преступления режима как дело не их рук.

Когда пересуды о гибели Тиграныча все тянулись, мне было сказано: «К тебе вопросов нет». Сказал это главный редактор журнала «Коневодство и конный спорт», где я начал сотрудничать. То же самое редактор повторил, когда низложили Долматова. Имел редактор сведения верные: близкого к чекистам Бабеля сопровождал на бега… Редактор дал мне понять: был я неопасен тем, кто убрал и Тиграныча, и Долматова. Кто? Тиграныч в предсмертном письме их перечислил поименно, требуя, чтобы они не приходили на его похороны. Долматов не успел таких инструкций оставить, скончался скоропостижно, но я знал не пришедших на его похороны ближайших сотрудников.

С гибелью Тиграныча записка, выданная им, оказалась окружена ореолом нетленности. После ухода Грошева на пенсию, его конюшню, где я продолжал числиться, принял Саввич, наездник Петр Саввич Гриценко, он аттестовал меня так: «Ему ещё при покойнику было разрешено за вожжи держаться день и ночь». А бывалые игроки удивлялись, почему же я ещё не озолотел. Саввич «мертвые петли» умел вить, через доверенных лиц делал ставки на себя самого и выигрывал, но никто из посторонних не знал, когда выиграет. А я? Саввич знал, на каких условиях «покойник» разрешил мне держаться за вожжи, и за все годы не услышал я от мастера ни слова об игре. И когда я попал в малину, где обсуждались секреты, один из тотошников обеспокоился: «Что же это мы при нем? Начальству донесет!» – «Не играет» – успокоили человека.

Когда же Мишка-Яковлев от имени своего друга, Твардовского, обратился ко мне с просьбой, я тотчас пошел к завхозу, при котором застрелился Калантар. Свидетель гибели директора, единственный из непосредственного окружения преданный друг, Борис Васильевич Чернецов, рассказывал: они хорошо сидели и отдыхали в том директорском кабинете, где дня за два до того переводил я статью из «Голоса гончих». Немного им не хватило. Чернецов посылает. Тут его вызвали к телефону в его кабинет, на том же этаже. «Навоза, мать их, просили!» – так просила у Чернецова вся Москва, если требовалось удобрять участок. Начался и затянулся разговор по мере выработки делового соглашения. Вдруг дверь настежь – на пороге Тиграныч: «Где же твои сатрапы?» – «А я, – рассказывал Чернецов, – ему в ответ рукой махнул. Дай договорить!» Хлопнула дверь. И вскоре грохнул выстрел. Из ружья. Прежде чем хлопнуть дверью, Калантар, говорят, крикнул: «Я пошел к Мишталю!» Мог это услышать единственный свидетель? Борис Васильевич был глуховат и к тому же занят разговором. Думаю, контаминация ипподромных сказаний.

Георгий Мишталь, в просторечии Жора, выдающийся