Читать «Как Петербург научился себя изучать» онлайн
Эмили Д. Джонсон
Страница 54 из 89
Признавайте сколько угодно за краеведной работой «государственное значение», помогайте ей, чем можно, но оставьте ей ее независимый добровольно-общественный характер. Я думаю, что под этой мольбой подпишутся многие и многие тысячи краеведов. А дело выходит наоборот. Материальной помощи почти никакой, а по линии распоряжений – сколько угодно…[257]
По новому указу осуществилось все, чего опасались его противники, подобные Райкову. Общества местных «добровольцев» успешно национализировались, что в конечном итоге привело к приказам сверху и обязательному участию в национальных экономических проектах. Кроме того, это решение, вероятно, принималось для достижения важной краткосрочной цели: обеспечить присутствие на Третьей конференции более послушных делегатов, представителей областей, которые, по расчетам, будут поддерживать центр[258]. Как только Наркомпрос объединил региональные общества, как только московское отделение восстановило свой юридический мандат, судьба ленинградской группы в значительной степени была решена.
В течение следующих двух лет аванпост Центрального бюро в Северной столице был вынужден постепенно сворачивать свою деятельность. Сначала распалась его школьная комиссия, загнанная в тупик необходимостью координировать все усилия с аналогичным органом, который открылся на юге. Затем библиографическая комиссия была вынуждена передать большинство своих текущих проектов Москве; ее активисты в то время публично жаловались, что их конкуренты решили «приступить к публикации списков краеведческой литературы по СССР в другом масштабе и по иному плану»[259]. Еще в марте 1928 года ленинградское отделение пыталось вести дела как обычно, настаивая в прессе: «Обычная связь с местами, несмотря на перенос центра ЦБК в Москву, заметно не сократилась и осуществилась как путем переписки, так и путем приезда местных работников»[260]. К февралю 1929 года они стали более осторожны, заверяя при каждом удобном случае, что все проекты и контакты с провинциальными группами напрямую связаны с их официальной сферой влияния: научными вопросами и методологией. На еженедельных собраниях участники утверждали, что они сосредоточены на решении трех основных задач:
а) прослушивание и обсуждение докладов с мест по методической линии – это дает возможность учитывать методические нужды краеведческого движения; б) прослушивание и обсуждение докладов членов ЦБК и научных сотрудников в связи с их методическими командировками на места. При обсуждении докладов того и другого типа производится оценка деятельности краеведческих организаций и выносятся решения научно-методического характера, выясняется необходимость помещения той или иной методической статьи в печатных органах ЦБК и увязки данной краеведной организации с каким-либо научным учреждением и т. д.; в) на субботних совещаниях рассматриваются также проекты различных начинаний, как, например: направленный Институтом белорусской культуры на оценку ЦБК план краеведного курса, им разработанный…[261]
Даже эта новая скромная позиция не смогла удовлетворить власти, и к началу 1930 года начались полномасштабные репрессии[262].
В период с 1930 по 1931 год по всей стране проходили аресты, причем даже в самых мелких ячейках краеведческой сети. Однако репрессивные органы явно особое внимание уделяли Ленинграду. Вполне реальный раскол, возникший в Центральном бюро во второй половине 1920-х годов, послужил прекрасным оправданием для чистки. Когда началась эта кампания, государственные чиновники выпускали в свет бесконечное количество статей, в каждой из которых утверждалось, что «в Ленинграде вокруг Академии наук группируются наиболее реакционные, черносотенные элементы в краеведении, продолжает культивироваться заложенное за много десятилетий до революции архивно-археологическое, а также империалистическое краеведение», что противоречит целям социалистического строительства. Многие руководители бюро, в том числе Д. О. Святский и Гревс, были немедленно брошены в тюрьму[263]. Анциферов, который был арестован в апреле 1929 года и приговорен к трем годам заключения в печально известном Соловецком трудовом лагере за участие в еженедельном дискуссионном кружке, возглавляемом философом А. А. Мейером, летом 1930 года был возвращен в Ленинград и неоднократно подвергался допросам по поводу его причастности к Центральному бюро краеведения[264]. В своих воспоминаниях он позже писал, что следователи дали ему листы бумаги и велели дать «характеристику деятельности ЦБК». Пообещав ограничиться правдой, Анциферов вернулся в свою камеру и сел за стол:
С сознанием того, что я приступаю к бессмысленной работе, я сел в своей камере за столик. Писал добросовестно, словно годовой отчет, писал долго. Все же, думалось, что-нибудь да дойдет до сознания Стромина. Мы ведь так верили в нужность своего дела, в его патриотический смысл, так любили наше дело! Мы боролись с московским ЦБК, которое хотело свести краеведение с его широкими задачами лишь к «производственному краеведению», исключающему из своей программы изучение прошлого края. Мы, ленинградцы, выдвигали тезис: край нужно изучать не краешком, а целокупно, только тогда краевéдение сможет превратиться в краеведéние… [Анциферов 1992: 354] .
Первые наброски, сданные Анциферовым, были полностью отвергнуты как никуда не годные. Наконец, после нескольких месяцев одиночного заключения, следователю, приехавшему из Москвы, удалось вытрясти из него следующее блеклое признание: «Признаю себя виновным в том, что всюду, куда меня ни посылало ЦБК, я настаивал на необходимости изучать прошлое края, и в этом я расходился с пропагандой производственного краеведения» [Анциферов 1992: 362].
Представление о том, что Ленинград был своего рода оперативной базой для буржуазных краеведов, географическим центром оппозиции Москве и ее политике, часто всплывало на допросах в том числе и потому, что следователи надеялись связать краеведов с другой группой подозрительных интеллектуалов с севера. В 1929 году был арестован ряд академиков и сотрудников Академии наук, ставших жертвами кампании, которая, подобно нападению на «историческое» краеведение, заключалась в стремлении подчинить относительно независимую организацию. Академия наук упрямо решила остаться в Петрограде, после того как правительство переехало в Москву[265]. Хотя она согласилась сотрудничать с властями, оказывая научную поддержку государственным экономическим инициативам, она, как показала Вера Тольц, неоднократно сопротивлялась официальному вмешательству во внутренние дела, такие как прием на работу и выборы в 1920-е годы [Tolz 2000: 40–41]. До 1927 года в академии вообще не было партийной организации, и даже в марте 1928 года только семь из более чем тысячи ее сотрудников являлись полноправными членами партии, к тому же в основном они занимали неакадемические должности низкого уровня[266]. По мере того как темпы культурной революции ускорялись, на академию оказывалось все большее давление с целью исправления этой ситуации. В частных беседах с ее руководством правительственные чиновники наконец стали предлагать конкретных кандидатов на звание академика. В течение 1928 года постоянный секретарь академии Ольденбург и ряд других политически умеренных членов на официальных и неофициальных встречах пытались договориться о компромиссе. В конечном счете представители властей согласились разрешить академии ввести в штат новых беспартийных ученых при условии, что она также проголосует за обновленный список коммунистов. Это с трудом достигнутое соглашение вызвало яростные дебаты в стенах самого учреждения, причем многие ученые по-прежнему выступали вообще против любого компромисса по вопросу назначений[267]. Когда в январе 1929 года состоялись выборы, было подано столько протестных голосов, что трое коммунистов поначалу не прошли. В панике президиум Академии наук немедленно созвал второе заседание генеральной ассамблеи и протолкнул петицию, в которой просил Совнарком разрешить провести повторное