Читать «Чтения о русской поэзии» онлайн
Николай Иванович Калягин
Страница 287 из 345
Зрей, наше юное племя, говоря короче. Молнии нас осветили…
Но истинный талант, сколько его ни губи, дает по временам странные манифестации и вспышки. Полузадушенный, он живет еще. Или, как труп на весенней реке, он иногда всплывает.
И конечно, совершенно удивительное стихотворение написал за год до смерти Иван Саввич Никитин:
Обличитель чужого разврата,
Проповедник святой чистоты,
Ты, что камень на падшего брата
Поднимаешь, – сойди с высоты!..
Формально обращенный против Некрасова, этот текст отбрасывает странный истребляющий свет и на всю позднюю поэзию Никитина. Чем она лучше некрасовской? «Сойти с высоты»: сойти с той муравьиной кучи, которую накидали своими жвалами Добролюбов и Чернышевский, наш герой не захотел или не смог. Может быть, не успел захотеть?
Уважим в нем несчастия и не созревшие надежды.
Боярин Плещеев, ничуть не менее купеческого сына Никитина одаренный, намного раньше Никитина вступил на путь освободительной борьбы. Знаменитейшее и лучшее (по общему мнению) стихотворение Плещеева написано в 1846 году, когда автору едва-едва исполнилось 20 лет:
Вперед! без страха и сомненья
На подвиг доблестный, друзья!
Зарю святого искупленья
Уж в небесах завидел я!
Смелей! Дадим друг другу руки
И вместе двинемся вперед.
И пусть под знаменем науки
Союз наш крепнет и растет.
………………………………………………….
Провозглашать любви ученье
Мы будем нищим, богачам,
И за него снесем гоненье,
Простив безумным палачам!
«Знамя науки», вместо обязательной для революционного демократа «матушки-гильотины», обличает в авторе либерала. О том же свидетельствуют его намерения провозглашать ученье любви богачам и прощать палачей. В «Интернационале» Эжена Потье, написанном намного позже (но ритмически совпадающем с плещеевскими строфами), мы встречаем более резкое отношение ко псам и палачам, каковыми являются, несомненно, все в мире состоятельные люди.
Но у либерала вообще жалкая участь. Вспомним лишний раз замечательную мысль отца Серафима (Роуза) о «двух ступенях нигилистической диалектики». Либерал рождает революционера, как родил Степан Трофимович Верховенский сына Петрушу, но ни один либерал не дождался еще благодарности за факт своего рождения от революционера-сына.
В революционно-демократическом потоке, затопившем российскую периодическую прессу с середины 50-х годов, поэту-либералу Плещееву неудобно было плавать. Разнообразные Салтыковы-Щедрины, рецензировавшие «гражданскую» поэзию Плещеева, ставили ему постоянно невысокие оценки за стиль плавания: три с минусом, два с плюсом…
С точки зрения Щедрина, Плещеев – «честный и искренний», но «скромный» талант, сумевший кое-как, со скрипом, «возвыситься над миром мотыльковым (читай: возвыситься над миром Каролины Павловой. – Н. К.) и перенестись в мир человеческих интересов», но все-таки отмеченный позорным клеймом «отсутствия сознательности и определенности стремлений».
Дмитрий Минаев в 1870 году дает нашему поэту от лица революционной демократии такую характеристику (Плещеев в этих стихах как бы сам про свой жизненный путь рассказывает):
Когда-то, милые друзья,
Среди студенческого пенья
С сознаньем вторил вам и я:
«Вперед без страха и сомненья!»
Я снова петь готов «вперед!»
Иным, грядущим поколеньям,
Но страх в груди моей живет,
И мысль отравлена сомненьем.
Всë это очень забавно. Бесстрашные Щедрин и Минаев за свою жëсткую антиправительственную позицию имели одну только всероссийскую славу и недурные, сопутствующие высшей славе, литературные гонорары. Трусливый Плещеев («страх в груди моей живет») за свои худосочные либеральные фантазии реально пострадал: вляпался в дело Петрашевского, выслушал на Семеновском плацу смертный приговор, замененный здесь же на месте четырьмя годами каторги, замененными здесь же на солдатскую лямку… Это всë очень серьезные и очень страшные вещи!
Плещеев в армии старался от тяжести первоначального рассстрельно-каторжного приговора избавиться, вскарабкаться по служебной лестнице – и в старании своем преуспел… Но все-таки десять лет жизни у Плещеева были более или менее испорчены, более или менее отравлены.
И вот, возвратившись к нормальному человеческому существованию, поэт-либерал, ни на минуту от отступясь от своих убеждений, пытается в новой литературной действительности утвердиться – и снова и снова получает звонкие оплеухи от своих ни разу не репрессированных товарищей по общему казалось бы делу.
В конце восьмого чтения мы уже говорили про странную, но железную логику любого революционного процесса, в котором вчерашние заслуги перед революцией только отягощают твою сегодняшнюю перед ней вину. Отношение Дантона к Мирабо, отношение Робеспьера к Дантону, отношение Троцкого к Милюкову, отношение Сталина к Троцкому – все эти инфернальные отношения проясняют для нас и отношение к поэту Плещееву со стороны Некрасова или Салтыкова-Щедрина.
То есть Некрасову удобно было воспевать в стихах героев «мрачного семилетия», этих ветеранов освободительного движения в России, этих людей, переживших террор… Повстречав же человека, взаправду от правительственного террора 1848–1855 годов пострадавшего (таких людей было примерно 25 единиц на всю 65-миллионную Россию), редактор крупнейшего и влиятельнейшего из всех сеющих революционную заразу периодических изданий, замечает вдруг, что сей уважаемый человек в нашей буче, боевой, кипучей вообще ничего не понимает! Что речи этого человека про «знамя науки» и «прощение» абсолютно несвоевременны. Что он вреден объективно!
И что было бы лучше, если бы такого человека не было совсем.
Среди молний, осветивших путь Никитину, интеллигентный, милый и чуткий Плещеев проковылял кое-как вторую половину жизни. Молнии его пугали! Было ему, ох, неуютно. Но Плещеев как истинный либерал относился к происходящему с пониманием. Зачем эти молнии бьют по своим, зачем они бьют по мне, родовитому и интеллигентному? Затем, очевидно, что я как-то неправильно себя веду, на какие-то полянки, заранее намеченные молниями себе в добычу, неосторожно и неправильно забредаю. Затем, что я виноват кругом. Молнии же по определению неприступны и святы.
Эх, Алексей Николаевич… Имел ведь человек свою скромную часть в области русского слова: сочинял, в частности, стихи для детей, лучше которых у нас не было и до сих пор нет:
Ладно, ладно, детки, дайте только срок,
Будет вам и белка, будет и свисток! —
или:
Домик над рекою,
В окнах огонек,
Светлой полосою
На воду он лег.
В доме не дождутся
С ловли рыбака… —
или:
Ай да Ваня! Хочет в школу,
За букварь да за указку…
Второй Крылов мог бы,