Читать «Александр Алехин. Жизнь как война» онлайн
Станислав Андреевич Купцов
Страница 64 из 94
Теперь Куприн называл шахматы благородной игрой, история которой насчитывала тысячелетия. «И какое величие быть королем, властвующим не по правам престолонаследия и не по случайностям плебисцита, а в силу остроты своего ума и всемирного, добровольного и доброхотного согласия, при котором нет ни единого избирателя, протестующего или воздержавшегося, – писал Куприн. – Недаром так любили эту прекрасную игру все династические короли с медальными профилями и охотно предавались ей в редкие часы отдыха от государственного бремени, от кровавых побед, от восторженного рева и скверного запаха народных толпищ, когда, снявши тяжкие короны, уложив горностаевые мантии в шкафы с нафталином, а грозные скипетры – в шагреневые ящики, устланные внутри бархатом, они радостно чувствовали себя просто людьми, созданными из глины, в которую Божество вдохнуло свое чудесное дыхание. <…> В утешение королям шахмат я могу сказать, что короли власти все играли в эту благородную игру посредственно. Но зато и шахматные короли, старый Стейниц и лохматый милый Ласкер, были бы королями третьего сорта, сидя на золотом троне, под малиновыми занавесками, одетые в парчу».
Куприн был среди тех, кто чествовал Алехина в Париже. Он даже стал арбитром шуточной игры чемпиона против бывшего лидера партии кадетов Павла Милюкова и прочих знаменитостей на съемках для журнала «Иллюстрированная Россия». Жены писателя и шахматиста тоже сблизились, и когда Алехин отмежевался от брака с Надин, Куприны поддержали его супругу. А тоска по родине, которая наверняка подтачивала Алехина, настолько изъела самого Куприна, что под конец жизни он вернулся домой. Этому не препятствовали, хотя Куприн написал «Купол св. Исаакия Далматского», где рассказывал о помощи, которую оказывал белым (в СССР книгу по понятным причинам не издавали).
Владимир Набоков тоже вскоре после победы Алехина разразился шахматным произведением, но уже более крупным – романом. Он с детства увлекался шахматами – тонкостям сложной игры его обучил отец. Когда происходил болезненный разрыв с родиной, Набоков прощался с ней сквозь призму шахмат. Об этом свидетельствует отрывок из «Других берегов»: «…в 1918 году мечтал, что к зиме, когда покончу с энтомологическими прогулками, поступлю в Деникинскую армию <…>, но зима прошла – и я все еще собирался, а в марте Крым стал крошиться под напором красных, и началась эвакуация. На небольшом греческом судне “Надежда”, с грузом сушеных фруктов возвращавшемся в Пирей, мы в начале апреля вышли из севастопольской бухты. Порт уже был захвачен большевиками, шла беспорядочная стрельба, ее звук, последний звук России, стал замирать, но берег все еще вспыхивал не то вечерним солнцем в стеклах, не то беззвучными отдаленными взрывами, и я старался сосредоточить мысли на шахматной партии, которую играл с отцом (у одного из коней не хватало головы, покерная фишка заменяла недостающую ладью)»3.
В Берлине, куда Набоков переехал на время из Лондона (как эмигранту ему пришлось много путешествовать), он посвятил своей возлюбленной Вере Слоним три сонета, и все – на шахматную тему. Вот один из них:
Движенье рифм и танцовщиц крылатых
есть в шахматной задаче. Посмотри:
тут белых семь, а черных только три
на световых и сумрачных квадратах.
Чернеет ферзь между коней горбатых,
и пешки в ночь впились, как янтари.
Решенья ждут и слуги, и цари
в резных венцах и высеченных латах.
Звездообразны каверзы ферзя.
Дразнящая, узорная стезя
уводит мысль, – и снова ум во мраке.
Но фея рифм – на шахматной доске
является, отблескивая в лаке,
и – легкая – взлетает на носке.
В берлинском шахматном кафе Набоков играл с Алехиным и Нимцовичем. И все же именно составление задач, а не сама игра, влекло литератора по-настоящему. При этом шахматы он с удовольствием вплетал в ткань своих произведений, пока не оформился роман. В 1929 году, когда Алехин все еще почивал на чемпионских лаврах, вышла знаменитая книга Владимира Набокова «Защита Лужина» (опубликована под псевдонимом В. Сирин). Многие тотчас подумали: «Ага, наверняка Алехин – прототип Лужина» – и принялись старательно выписывать на бумагу все общее. У чемпиона мира была именная композиция, получившая название «защита Алехина», уж больно похожая на заглавие романа. Главного героя произведения тоже звали Александром. Прослеживались и другие занятные симметрии – вряд ли совпадение?
Но быстро выяснилось: если в романе и оказалась зашифрована фигура Александра Александровича, то весьма завуалированно. Даже несмотря на внедрение в повествование хорошо известной партии Алехина с Рети в Баден-Бадене. В конце концов, нужен же был Набокову материал, чтобы нарастить на скелет замысла необходимое мясо.
Да, Набоков играл с Алехиным, посещал его партии и наверняка чтил талант соотечественника. Рассказывал как-то, что в игре ему особенно импонировали «ловушки» – скрытые комбинации. Алехин же слыл «великим комбинатором», любившим осложнения, в которых чувствовал себя как лягушка в болоте. Его тончайшие игровые маневры частенько сажали соперников в лужу, что так ценил Набоков. Подобная игровая манера должна была казаться писателю верхом совершенства.
Пожалуй, в игровом плане Лужин целиком впитал в себя гений Алехина. Но в психике между ними возлегла если не пропасть, то заметная глазу дистанция. Наблюдались лишь внешние биографические сходства – оба из аристократических семей, оба несчастливы в любви, оба оказались на чужбине после революции, оба вели кочевую жизнь. И все же кистью литературного гения Лужин вырисован наивной, асоциальной, неуравновешенной натурой, человеком с особенностями развития, которые проявились в глубоком детстве. Писатель принудительно вывел с главного героя все человеческие краски, поскольку они были лишены всякого смысла для его шахматного «Я», единственно существовавшего. В этом Алехин с Лужиным слегка соприкасались, поскольку чемпион мира так же беззаветно служил делу шахмат, порой не замечая иной жизни. Вот только Лужин предавался этому искусству с еще бо́льшим рвением, иногда выходя за рамки здравомыслия. Видимо, Набоков поставил перед собой задачу создать вовсе не человека, а некую абстрактную шахматную фигуру, вдруг ожившую в реальности и чувствовавшую себя вне доски чудовищно. Точно так же Михаил Булгаков живописал в «Собачьем сердце» трансформацию пса в человека, которая закончилась катастрофой.
Главным прототипом для Лужина многие набоковеды считают Акибу Рубинштейна, который тоже был не от мира сего – пусть и не настолько. Его