Читать «Cубъективный взгляд. Немецкая тетрадь. Испанская тетрадь. Английская тетрадь» онлайн

делать её хорошо. Есть работа, за которую платят много, есть такая, за которую платят мало, но сама работа постыдной быть не может. И я с этими представлениями приехал в СССР, в страну, одним из лозунгов которой был «Всякий труд почётен». Трудно передать вам чувство моего разочарования, когда я убедился в том, что этот лозунг на самом деле мыльный пузырь, такой же пустой, как другой лозунг – «Коммунизм победит, потому что он верен». Оказалось, не всякий труд почётен. Более того, есть профессии если не сказать «постыдные», то, как минимум, неуважаемые, и прежде всего это те, которые относятся к обслуживанию, к тому, что мы сегодня называем сервисом.

Если вспомнить хронический дефицит практически любых товаров и продуктов, от которого страдало советское общество практически с первого и до последнего дня своего существования, то к профессии «обслуги» добавляется особенно подлая краска: необходимость в том или ином виде пресмыкаться перед «работниками прилавка». Чтобы в гастрономе получить полноценный кусок мяса, а не несъедобный шмат жира с костями. Чтобы повреждённую «копейку» вернули не через месяц, а хотя бы через неделю. Чтобы необходимую справку получить без многодневного ожидания в бесконечных очередях. Существовал донельзя простой способ решения этого вопроса: взятка. И получалось так, что «обслуга» жила очень и очень недурно, имея не только «левый» доход, но и доступ к желанному дефициту. Было что-то шизофреническое в том, что сама профессия была и презираема, и желанна. Какой-нибудь директор гастронома или универмага мог рассчитывать на самые престижные места самых аншлаговых премьер Большого театра, то есть относился к так называемому «нужняку», а это слово употреблялось с оттенком полного презрения.

Когда я вспоминаю, какие профессии реально считались уважаемыми в Советском Союзе, на ум мне приходят немногие: учёный, космонавт, лётчик-испытатель, конструктор, артист, писатель… Есть в английском языке выражение “lip service”, буквально «губная услуга». Это чаще всего переводят как «пустые слова» или «неискренние словоизлияния». Мне не очень нравится ни то ни другое, но если выбирать, то я выбрал бы второе. В соответствии с советской идеологией, не было более почётного труда, чем труд рабочих и крестьян. Им вручали золотые звёзды Героев Социалистического Труда, ордена Ленина, «выбирали» их в Верховный Совет СССР, но всё это было «неискренним словоизлиянием», потому что никто не мечтал о том, чтобы сын или дочь стали шахтёром или дояркой. Это была работа «второго сорта».

Вы когда-нибудь задумывались над корнем слова «работа»? Я обратил внимание на это совершенно случайно и сам поразился своему «открытию». Как может человек относиться к деятельности, в корне которой лежит слово «раб»? Потом я вспомнил русскую пословицу, не имеющую аналога в других знакомых мне языках: «Работа не волк, в лес не убежит». У меня нет никакого желания ударяться в философские рассуждения по этому поводу, но ясно, что исторически сложилось так, что отношение к работе в России, скажем так, своеобразно. На то существуют, конечно, свои причины, но это уже другая тема.

Вернемся к словам Энтони Хайзера. Мне кажется, что требуется наличие довольно развитой фантазии, чтобы представить себе нашего таксиста, восторженно говорящего о своём труде и городе. Слова «всякий труд почётен» пока ещё чужды русскому сердцу, и это, я убеждён, одна из серьезных проблем, стоящих перед страной.

Прощаясь на этой странице с Энтони Хайзером, я не могу лишить вас примера его типично английского чувства юмора. Когда я спросил его, есть ли у него дети, он ответил: «Да, у меня два сына. Младший похож на меня, а старший настолько умнее всех нас, что я не уверен, что он мой».

Артур Эдвардс

и Роберт Хардман

Время помазанников божьих, царей и цариц, королей и королев, давно миновало. Последним подлинным представителем этого рода в мире был, как мне кажется, Николай II. Ныне существующие монархи в таких странах, как, скажем, Люксембург, Бельгия, Дания, Швеция, Голландия и Испания, не имеют реальной власти и представляют собой лишь номинальных глав страны. К ним относятся чаще всего с симпатией; некоторые, в зависимости от обстоятельств и собственного характера, пользуются определённой популярностью и авторитетом, но не более того. За одним исключением. Речь о монархе Великобритании, в данном случае – Елизавете II.

Артур Эдвардс – фотограф, но не просто фотограф, а фотограф королевской семьи. Когда я спросил его, чем он объясняет преданность англичан своему монарху, давно лишённому какой-либо реальной власти, он ответил так:

– Мы, англичане, стремимся к надёжности и постоянству, и нет ничего более постоянного, чем королева. Она как Биг-Бен[28], как лондонский блэк кэб или красный двухэтажный автобус.

Когда я спросил историка королевской семьи, Роберта Хардмана, чем он объясняет всенародную любовь к королеве, он ответил:

– Она неизменна и надёжна, как скала.

Я был в Лондоне в день плебисцита по поводу брексита, то есть вопроса о том, выходить из Европейского союза или нет. На следующий день «Би-Би-Си»[29] разослала своих репортёров по всей стране с заданием выяснить, почему британцы проголосовали (пусть совсем незначительным большинством) за выход из ЕС. Я запомнил репортаж из небольшого городка на севере Англии, в котором журналист обратился к двум милым англичанкам лет пятидесяти, обе в шляпках, блузочках, аккуратных деловых костюмах, с вопросом:

– Вы голосовали «за» или «против» выхода?

– Конечно же «за», – ответили они хором.

– Почему? – спросил репортёр.

– Ах, – ответила одна из них, – так хочется, чтобы всё было как прежде.

А прежде была величайшая империя в истории, над которой не заходило солнце, прежде не было такого количества иммигрантов, такого количества непонятных языков и чужих лиц, прежде было раздельное обучение мальчиков и девочек, прежде мальчиков секли за непослушание и готовили из них бесстрашных, хладнокровных, не потеющих в жару и не мёрзнущих в стужу образцовых англичан-колонизаторов.

Бедные, бедные женщины. Они не понимали, что это «прежде» не вернётся никогда.

Мечта о «прежнем» – это тоска по привычному, по постоянному, которая чувствуется особенно остро в стремительно меняющемся мире. Мы не знаем, куда идём, что ждёт нас и наших детей, мы живём в подвешенном состоянии, а ведь прежде…

Мне кажется, что встречающаяся в России ностальгия по советским временам связана с жаждой спокойствия, постоянства, как говорили когда-то, уверенности в завтрашнем дне. Для советского человека жизнь была ясна, как маршрут автобуса, в котором все остановки неизменны и потому предсказуемы: детский сад, школа, пионеры, комсомол, вуз, работа, пенсия, похороны. Я