Читать «Заповедная Россия. Прогулки по русскому лесу XIX века» онлайн

Центральной России. Неудивительно, что каноническим изображением этой тревоги стала картина, на которой мы видим крестный ход, следующий не сквозь лесную чащу, как у Боева или Мельникова-Печерского, а по недавно вырубленному склону, – людей на фоне опустевшего дикого пейзажа.

Глава 3

География потерь

Лесной вопрос в России XIX века

Лес! Сколько при этом слове представляется картин, роскошных образов, и сколько поэтов обращали свои думы на этот таинственный мир, где дендрометр с антипоэтическою точностью измерил стволы дерев и где неумолимый лесничий провел просеки, визирные линии и исчислил запас насаждений!

Но одно другому не мешает…

А. С. Дилетантизм в лесоводстве [А. С. 1850]

Наши газеты завладели одним вопросом, который, как скоро нет под рукою достаточного материала для передовой статьи, непременно является на сцену; вопрос этот – лесной. Вырубает, мол, Русь православная свои дремучие леса и ведет народонаселение к неминуемой гибели – вот тема, на которую давно уже пишется много и часто.

Е. Треймут. Выгодно ли для лесовладелъца лесной местности вести правильное лесное хозяйство?

[Треймут 1871]

Тургеневские «Записки охотника» начинаются с признания потерь: «В Орловской губернии последние леса и площадя – исчезнут лет через пять, а болот и в помине нет» [Тургенев 1960-1968а, 4: 7]. Рассказ «Хорь и Калиныч» – не то чтобы о гибели лесных массивов, но повествование о человеческих судьбах в нем помещено в достаточно тревожную атмосферу исчезновения леса. Обычно мы в подобном ключе эти очерки не воспринимаем, но так называемый экологический вопрос на самом деле часто поднимается в «Записках охотника». Как отмечает Алек Пол в своем разборе этих рассказов, в них «имеет место бесконтрольная вырубка деревьев и осушение болот, в то время как водозаборные плотины приходят в негодность, границы и собственники земель меняются и даже вырастают фабричные производства» [Paul 1987: 122]. Но Тургенев открыто о разорении не заявляет – оно лишь становится такой же частью описываемого им среднерусского пейзажа, как и летняя жара или тенистый берег для рыбалки. Липовую аллею пощадил «безжалостный топор русского мужика» в рассказе «Мой сосед Радилов»; дворяне-охотники из «Льгова» стреляют столько уток, сколько их компании домой не увезти, пока не оказываются по шею в пруду, в окружении всплывших мертвых утиных тушек, когда их утлая лодка все-таки переворачивается. Взгляд Тургенева в этих историях несентиментален, но в то же время восприимчив к невероятной красоте Центральной России; природная катастрофа (студеная бесснежная зима) валит целый лес деревьев, а местные лесничие даже не знают, на что пустить эту древесину, уже гниющую на земле, «словно трупы» [Тургенев 1960-1968а, 4: 214][118].

В 1841 году, за шесть лет до начала публикации Тургеневым «Записок охотника», московский «Журнал сельского хозяйства и овцеводства» познакомил читателя с переводом выступления немецкого лесовода Готлиба Кёнига, призывавшего к сохранению лесов. С. А. Маслов, редактор журнала и главный поборник сельскохозяйственных нововведений в России, вставил собственные, полные тревоги слова в конец речи Кёнига: все ухудшающаяся картина вырубки лесов, уменьшение площадей лесных угодий и негативные последствия данных явлений имели непосредственное отношение и к России[119]. В течение года журнал Маслова напечатает еще немало статей, касающихся исчезновения русских лесов и его потенциального влияния на внутреннюю экономику, земледелие и торговлю. В работе 1842 года о лесах московской губернии Карл Цеплин (о котором известно лишь то, что он был «членом Московского общества любителей садоводства») объединил отчет о дне нынешнем со страшным прогнозом:

За здешними лесами вообще мало ухода. Как природа вырастила их, так они и употреблялись. От этого произошли недостаток в лесе и дороговизна на него. Сей недостаток год от года будет чувствительнее, пока не будут прилагать попечения об уходе за лесами, о разведении и улучшении их посредством посева и посадки [Цеплин 1842: 29].

Прозвучал призыв к сохранению, призыв, совмещавший тревогу за сокращающиеся запасы отопительного и строительного материала с признанием нематериальной ценности леса. В течение следующих четырех десятилетий этот призыв не прекращал звучать, порой громко, порой едва уловимо, в лирических описаниях и в научных дебатах. Лесной вопрос стал занимать центральное место на разворотах русских журналов, в государственных комиссиях и учреждениях, на страницах и полотнах русских литераторов и живописцев. Характер и содержание этого вопроса охватывали широкий круг природных и социальных проблем: спорили на различные темы, от влияния истребления леса на гидрологию до ограничения царским правительством прав землевладельцев на использование их собственных лесов; отстаивали введение правильного лесохозяйства и упрекали различные группы в варварском уничтожении леса[120].

В течение столетия лесные пейзажи Центральной России радикально изменились; представляя свое видение таких перемен и реагируя на их последствия, русские совсем разных взглядов, ученые и творцы, обрисовывали географию потерь, как документальную, так и воображаемую.

Анонимный автор «Дилетантизма в лесоводстве» заявляет своим читателям, что «поэзия» и «измерения» друг другу не мешают [А. С. 1850: 142]. Поэзия, по его мнению, являет собой «картины, роскошные образы» таинственного мира, тогда как измерения – это удел лесничего, знание, полученное с «антипоэтической точностью». Как минимум два взгляда на ситуацию иллюстрируются в этом пассаже: один – из царства воображения и мистического и другой – связанный с техникой (дендрометром), планированием, пользой. Утверждение неизвестного автора, что «одно другому не мешает», кажется чуть ли не удивительным или наивным в блаженных реалиях России 1850-х годов, еще до того, как культурные войны нового поколения разграничили поэзию и науку, удовольствие и практичность, храмы и мастерские. В романе 1862 года «Отцы и дети» ниспровергающий авторитеты персонаж Тургенева Базаров заявляет, что «природа не храм, а мастерская», словно озвучивая фундаментальный сдвиг в восприятии природного мира. Тем не менее для многих из тех, к кому мы будем обращаться в этой главе, актуален был подход к лесу, при котором были в равной мере важны как еще только осваиваемые учет и охрана, так и «картины и роскошные образы»: русские леса нужно ценить как по материальным, так и по духовным причинам, а лесничий с его дендрометром представляет не упадок, а знание, планирование и сохранение и противопоставлен не мечтательному поэту, а бездумному истребителю леса. Споры велись только касательно того, кто же является этим бездумным истребителем: крестьяне, торговцы, евреи и послереформенные помещики по очереди становились мишенью для обвинений. Но для всех авторов, занимавшихся лесным вопросом, – даже для тех, чьим основным интересом было профессиональное лесоводство, – «поэзия» представляла собой важный аспект того, почему стоит ценить природу.