Читать «Мировые религии. Индуизм, буддизм, конфуцианство, даосизм, иудаизм, христианство, ислам, примитивные религии» онлайн

кто хранил глубинное послание ислама, стали называть суфиями. Многие из них носили одеяния из грубой шерсти, протестуя против шелков и атласов, в которые облачались султаны и калифы. Встревоженные приземленностью, в которой они усматривали угрозу для ислама, суфии стремились очистить его изнутри и придать ему духовности. Они хотели вернуть ему свободу и любовь, восстановить его более глубокий мистический оттенок. Внешнее должно уступить внутреннему, предмет – смыслу, внешняя символика – внутренней реальности. «Любите не столько кувшин, – восклицали они, – сколько воду в нем».

Суфии видели это различие между внутренним и внешним, между кувшином и его содержимым, как проистекающее из самого Корана, где Аллах представляет себя как «Высочайшего [или наиболее удаленного, аль-захир] и Ближайшего [или наиболее внутреннего, аль-батин] (57:3). Экзотерические мусульмане – назовем их так потому, что они довольствовались явным смыслом учений Корана – упускали из виду это различие, но суфии, эзотерические мусульмане, считали его важным. Размышления о Боге занимают значительное место в жизни каждого мусульманина, но у большинства им приходится конкурировать и в лучшем случае оставаться наравне с другими жизненными потребностями. Если же добавить, что жизнь требует значительного напряжения сил – людям свойственно быть занятыми, – становится ясно, что немногим мусульманам хватает если не времени, то склонности на что-то большее, чем просто следовать божественному закону, вносящему порядок в их жизнь. Их преданность не напрасна; в конечном итоге их награда будет так же велика, как и награда суфиев. Но суфии, если можно так выразиться, ожидали своей награды с нетерпением. Они стремились к встрече с Богом прямо в нынешней жизни. Немедленно.

Такая цель требовала особых методов, для развития и практики которых суфии собирались вокруг духовных наставников (шейхов), образуя круги, из которых начиная с XII века создавались суфийские ордены (тарикаты). Члены этих орденов называются «факир» – дословно «бедный», но с оттенком значения «нищий духом». В некоторых отношениях, однако, они составляли духовную элиту, метили выше других мусульман, соглашались на более жесткие строгости, к которым призывали их на редкость высокие цели. Можно сравнить тарикаты с созерцательными орденами римского католичества – с той разницей, что суфии обычно вступали в брак, а не удалялись в монастырь. Они занимались обычными делами, а в местах для своих собраний (арабское название – «завия», персидское – «ханака») появлялись, чтобы петь, танцевать, молиться, вместе повторять молитвы по четкам, слушать своего наставника, и все это ради непосредственного приближения к Богу. Тот, кто понятия не имеет, что такое огонь, замечали они, может узнавать его постепенно: сначала услышав о нем, затем увидев его и наконец обжегшись об него. Суфии стремились к тому, чтобы их «обжег» Бог.

Для этого требовалось приблизиться к нему, и суфии разработали три частично совпадающих, но различимых пути. Можно назвать их мистицизмом любви, экстаза и интуиции.

Начнем с первого из них: суфийская любовная лирика знаменита на весь мир. Удивительная женщина-аскет Рабиа, жившая в VIII веке, во время одиноких бдений, зачастую длившихся всю ночь, обнаружила, что любовь Бога находится в центре вселенной; не погрузиться в эту любовь и не показать ее другим – значит, лишиться высшего блаженства, какое только есть в жизни. Поскольку любовь как нельзя более очевидна, когда ее предмет отсутствует, то есть в то время, когда важность возлюбленного невозможно упустить из виду, персидские поэты в особенности сосредотачивали внимание на боли, вызванной разлукой, чтобы сделать глубже свою любовь к Богу и тем самым приблизиться к нему. Джалаладдин Руми выразил эту мысль с помощью жалобного пения тростниковой флейты.

Слушай историю разлуки, рассказанную тростником:

«С тех пор, как меня отрезали от корня, я издаю этот плач.

Всяк разлученный с тем, кого он любит, поймет меня,

Каждый отделенный от источника жаждет к нему вернуться».

Этот плач флейты, увезенной прочь от берега реки и, следовательно, символизирующей разлуку души с божественным, повергал суфиев в состояние волнения и растерянности. Ничто не могло их унять, но их возлюбленный, Аллах, так велик, он такой особенный, что любовь человека к нему подобна любви соловья к розе или мотылька – к пламени. И несмотря на это, уверяет нас Руми, человеческая любовь не останется безответной:

Не ищет влюбленный так, чтобы его не искала возлюбленная.

Когда молния любви ударяет в одно сердце, знай, что и в другом сердце есть любовь…

Накрепко запомни: «Он любит их, и они любят Его».

Коран, 5:59

Но и это еще не вся правда, ибо Аллах любит свои творения больше, чем они любят его. «Бог сказал: когда тот, кто стремится ко Мне, приблизится на пядь, Я приближусь к нему на локоть, а когда приблизится ко Мне на локоть, Я приближусь к нему на две сажени, и если кто-то идет ко Мне шагом, Я устремляюсь к нему бегом»[211]. Рабиа воспевает долгожданную встречу двух душ – одной конечной, другой бесконечной, – в известной ночной молитве:

Мой Бог и мой Господь: взгляды неподвижны, звезды рассыпаны, тороплива суета птиц в их гнездах и чудищ в глубине. А ты – Единственный, не знающий перемен, Справедливый, который не колеблется, Вечный, который никогда не исчезает. Двери царей заперты и под охраной, а твоя дверь открыта для тех, кто взывает к тебе. Мой Господь, каждый влюбленный теперь не одинок со своей возлюбленной. И я не одинока с тобой.

Второй суфийский способ приближения к божественному присутствию назовем экстатическим (буквально «находящимся вне себя»), поскольку он сосредоточен на опыте, который отличается от обычного не только силой, но и качественно. Главенствующая метафора экстатического суфизма – ночное путешествие пророка через семь небес к божественному присутствию. Никто не может сказать, что именно он воспринял на этих небесах, но наверняка эти видения были удивительными, и тем более удивительными, чем выше он поднимался. Суфии не претендуют на то, что в состоянии экстаза приближаются к видениям Мухаммеда той ночью, но двигаются в том же направлении. Порой содержание их опыта настолько захватывает их, что они впадают в состояние, подобное трансу, полностью абстрагируясь от своего «я». Никакого внимания не достается тому, кто они, где они, что с ними происходит. Пользуясь терминами психологии, они «диссоциируются» от самих себя, теряя осознание мира, каким он воспринимается обычно. Отправляясь на встречи с такими адептами, паломники сообщали, что их полностью игнорировали – не из-за невоспитанности, а потому, что их в буквальном смысле слова не видели. Умение намеренно вызывать подобные состояния требует