Читать «Том 3. Верноподданный; Бедные» онлайн

быть соблюдена. И, пропустив вперед Яунера, который шел между двумя жандармами, он, сопутствуемый Крафтом Геслингом, последовал за арестованным. Шествие замыкал Гербесдерфер.

Оставшиеся ликовали. Динкль уплатил круговую. Наконец-то шпик попался! Теперь ему крышка, как этой свинье, которую разыгрывали в кегельбане!

Бальрих молча, угрюмо прислушивался к этим разговорам. Как еще слепы люди, они не знают настоящего положения вещей. Да и что в сущности испытали они? Они не попадали в положение одиночек, никто грубыми руками не касался их души, и в трудную ночь испытаний они не стояли лицом к лицу со своим богом. Они ведь не вернулись, как я, оттуда.

Он спрашивал себя, как поступили бы все они, если бы там, в зале, их сестра… Они примирились бы с этим, как механик Польстер, быть может, это даже польстило их гордости. Но нет! Не таковы его товарищи по классу. Гербесдерфер на его месте пошел бы и прибил этого пса. Стыд и злоба душили Бальриха, когда он вернулся в зал.

Здесь, в полусне, забыв обо всем на свете, все еще танцевали пары. Музыка играла, словно для вертевшихся на карусели деревянных зверей. Бальрих увидел сестру: закрыв глаза, она все еще кружилась в объятиях своего повелителя. Они прильнули друг к другу, не отрываясь, словно в забытьи, и только ноги их двигались и жили. Ему хотелось броситься между ними и разнять их, но ее глаза были закрыты — и разве осмелился бы он ее будить?

Танец кончился. Бальрих сказал ее властелину, что следующий сам танцует с сестрой. И вот музыка снова заиграла, и он повел ее.

— Ты сегодня красивей, чем обычно. Почему это? — спросил он.

Она улыбалась, точно только что проснулась. В дальнем углу зала сидела бедная Тильда, и он перехватил ее молящий взор. Бальрих рассмеялся, и такая неудержимая горечь была в этом смехе, что Лени, наконец, подняла на него глаза.

— Мне все кажется, — сказал он ей на ухо, — что это твой праздник, только твой, на вилле «Вершина», и ты там госпожа.

— Как знать, — прошептала она и открыла еще шире свои золотисто-карие глаза. Потом рассмеялась, откинула голову, а он принялся насвистывать мотив, который играл оркестр, и они опять закружились, тихо раскачиваясь.

— И цветами тебя забрасывают, — шепнул он ей, продолжая насвистывать.

Она испуганно рассмеялась, ибо действительно на ее запрокинутое лицо упала роза. И тут Бальрих увидел, что это Горст Геслинг; он брал розы из корзины цветочницы, бросал их в Лени и неизменно попадал. При этом лицо у него было надменное и самоуверенное. Бальрих, танцуя, шепнул сестре:

— Не смотри на него! Ты и так слишком много на него смотрела. Ты унижаешь себя! Откуда у тебя это платье? Ты девка! Ты наш позор, тебя надо отдать в исправительный дом!

— А ты? Из какого дома ты вернулся? — дерзко глядя ему в глаза, ответила Лени, и на ее переносице образовалась та же морщинка, что и у него.

— И это говоришь мне ты, сестра?

Лени старалась вырваться, но он крепко обхватил ее и заставил продолжать танец.

— Ты первая говоришь это, а я и попал-то туда потому, что не хочу, чтобы вы были нищими и проститутками.

— А если я хочу стать такою?

Он вдруг отпустил ее.

— Иди! — бросил он, задыхаясь от гнева.

Но она осталась. Белее стены, стояли они друг против друга, тяжело дыша и не в силах разойтись.

Наконец брат сказал:

— Благодари бога, что я пришел… оттуда. После того все кажется таким ничтожным и недолговечным и всех жалеешь. Иначе я бы тебя избил.

Подошел Горст Геслинг. Он слышал его последние слова.

— Однако, господин Бальрих! Вы же будущий академик… Пора бы вам освободиться и от моральных предрассудков вашего класса!

— Потерпите еще немного! — ответил Бальрих и отвернулся.

На дворе, у кегельбана, наступило затишье. Никто не играл, все стояли, обступив старшего инспектора. Но и Яунер был опять тут. Яунер без наручников, без жандармов — торжествующий Яунер, олицетворенная невинность. Старший инспектор объяснил им, что человеку свойственно совершать ошибки, и удалился вместе с Крафтом, дрожавшим от головы до ног. Яунер незаметно ускользнул вслед за ними.

— Отсрочка — не точка, — сказал Гербесдерфер. — Он еще получит свое! — И за круглыми стеклами очков гневно блеснули его глаза.

— Как это они поладили? — спрашивали рабочие. Но Гербесдерфер сам не знал. На следствии Крафт Геслинг показал или, вернее, невнятно пролепетал что-то, а старший инспектор истолковал его слова так, будто Крафт Геслинг сам попросил Яунера достать из кармана своего пиджака третью пачку папирос.

— Но когда я его схватил, в руке у него был зажат бумажник, — уверял Гербесдерфер. — И вот эти мерзавцы сделали вид, что им ничего об этом не известно, и позвонили на виллу «Вершина».

— Зачем?

— Не знаю. Мне пришлось выйти. Но они долго шептались, а потом до тех пор наседали на Яунера, пока не уговорили. А когда выходили из зала, Яунер весь дрожал.

Рабочие стояли понурившись, они, наконец, переглянулись, в их глазах можно было прочесть одно: «Нас предали».

— Он еще получит свое, — повторил Гербесдерфер.

Невдалеке сидел Бальрих, уронив голову на руки. И все с затаенным страхом, предчувствуя недоброе, опасливо поглядывали на него, думая: «Они с ним расправятся. Хотели же они объявить его сумасшедшим, когда еще ничего не знали. И вот им известно все, — что же сделают с ним теперь?»

Рабочие разошлись, каждый думал о том, что их всех ждет, а когда двое сталкивались, они шептали друг другу: «А все-таки он добьется своего».

Музыка в зале, казалось, играла все громче, и вдруг, — что это? — музыканты вышли из закусочной. Одни были красные как кумач, другие бледны и обливались потом; и, словно по команде, они маршировали, выбрасывая ноги, будто на параде. И вот на некотором расстоянии появилась пара, и все, не веря своим глазам, увидели Лени Бальрих и Горста Геслинга. Высоко подняв голову, пренебрегая всеми этими изумленными взглядами, шли они, танцуя. У всех на виду Лени подняла платье до самых колен и — пусть хоть весь свет сбежится глазеть на нее! — танцевала среди уличной пыли… Следом за ними, подскакивая, точно заводные куклы, следовали другие пары, видимо уже не сознавая, что происходит.

Рабочие из кегельклуба посторонились, очистив место, и мимо них, сопровождаемый хохотом и гиканьем, промчался призовой поросенок. А танцующие продолжали невозмутимо кружиться, подымая пыль; и дети, убежавшие с карусели, кружились вместе с ними. «Ура!» — кричали люди и исчезали в пыли, где лаяли невидимые собаки и, заглушая друг