Читать «Военное просвещение. Война и культура во Французской империи от Людовика XIV до Наполеона» онлайн
Кристи Пичичеро
Страница 25 из 113
Военные кафе стали распространенным явлением во всех гарнизонных городах, особыми местами для обсуждения военной жизни, событий, теорий и практик.
Масонские ложи также были очагами Военного просвещения, о чем мы поговорим в следующей главе. Военные одними из первых стали вступать в иностранные ложи во Франции, тем самым воплотив космополитические идеалы эпохи. Офицеры также одними из первых начали создавать полноценные французские ложи, распространяя масонскую культуру во Франции и за ее пределами по мере формирования военных лож в гарнизонных городах и мобильных лож, прикрепленных к конкретным полкам. Масонские ложи давали возможность поупражняться в светской маскулинной социальности и найти друзей на основе общих профессиональных и идеологических интересов[91]. По легенде, Лафайет, став масоном, почувствовал рвение к борьбе за независимость Америки: его рыцарское и масонское воображение пробудилось, когда он представил американцев «людьми, борющимися за свободу» [Unger 2002: 565–681].
Масонские ложи также были сообществами, которые распространяли военную культуру в широких кругах невоенной знати. Дипломат, бывший офицер и светский человек Марк-Мари, маркиз де Бомбель (1744–1822), написал множество историй, показывающих, как военная культура проявлялась в салонах, обществах и масонских ложах. Он сообщал о конкретном вечере, проводившемся ложей La Candeur, которая существовала с 1775 по 1785 год и включала женщин и мужчин знатного происхождения, а также философов, например Вольтера; многие военные офицеры, включая Терпена де Криссе, подали заявки на вступление в эту ложу [Bombelles 1978–2013, 1: 315–316]. Вечером 9 марта 1784 года La Candeur пригласила ложу La Fidelite вместе с другими масонами на большой вечер, который включал лекцию, банкет, театральные представления и бал. После лекции перед ужином прошла трогательная военная церемония в честь 19-летнего бывшего солдата, который в возрасте 17 лет потерял руку во время взятия острова Сен-Кристоф, морского сражения в Сент-Китс в ходе Войны за независимость США. Бомбель эмоционально описал прибытие солдата с четырьмя сослуживцами на ужин, как он вошел в зал под музыку и барабанную дробь. Затем была произнесена хвалебная речь о храбрости юноши. В ходе боя солдат и его товарищ получили задание доставить в особое место взрывчатку, прикрепленную к шесту. Юноши пытались перетащить этот груз, когда пушечное ядро попало в правую руку солдата, оставив ее висеть на мышечных волокнах. Проявив удивительную настойчивость и храбрость, солдат решил выполнить задание до конца: он переложил оружие на другое плечо, а когда понял, что оторванная рука затрудняет движение, отрезал ее ножом. К тому моменту его товарищ сбежал, но солдат не остановился и героически выполнил приказ. Речь в честь его подвига изумила солдата. Он повернулся к своим сослуживцам и сказал: «Я не осознавал, что мой поступок был так прекрасен». Солдата наградили медалью, которая «сохранит память о его непоколебимой храбрости на века», выдали денежную премию в размере 100 экю и повысили до сержанта-майора.
Этот случай показывает многогранность, с которой Военное просвещение разворачивалось в масонских ложах. Вечер собрал военных и невоенных гостей, позволив им общаться и сосредоточиться на военной теме. На церемонии подробно рассказали о тактической операции в бою в Карибском море, пролив свет на отдаленные военные события последних лет. Церемония также восстановила справедливость для неоцененного героя «низшего» ранга, который заслуживал общественного признания. Признание его героизма в небольшом масштабе отразилось на политике, так как бывший солдат получил не только символическое и денежное вознаграждение, но и был повышен по службе. На вечере, устроенном La Candeur 9 марта 1784 года, военное знание стало общественным, поскольку вовлекло широкую группу людей – военных и невоенных, мужчин и женщин. Это, в свою очередь, обернулось самостоятельным восстановлением масонской справедливости для героя из низших чинов, а также «социальной» справедливости через реальное повышение.
Институты и практики общественной сферы и мир светского общества играли в Военном просвещении центральную роль. Все больше людей узнавали и вовлекались в военные вопросы. Монархи, фаворитки, бюрократы и офицеры связывали «просвещенное» мышление с военной сферой, содействуя новаторской политике и экспериментам. Тем не менее военные мыслители и деятели приветствовали не всякое влияние со стороны «света», о чем говорится в главе второй. Позитивные и негативные последствия светскости и социальности обсуждались в военной сфере и становились главным объектом реформаторской деятельности, которая указывала, что люди, а не тактики или универсальные теории войны, являются ключом к восстановлению метропольных сил и укреплению статуса Франции в мире.
Глава 2
До братского общества
Боевая маскулинность, социальность и сообщество
«Какой роман моя жизнь!» – Наполеон произнес эту знаменитую фразу, описывающую его жизнь, в 1816 году на острове Святой Елены в ходе беседы со своим мемуаристом Эммануэлем Огюстеном Дьедонне Жозефом, графом де Лас Каз (1766–1842). Но когда пришло время рассказать о жизни и поступках корсиканского императора-воителя, никто не был столь же подробен, как солдаты и офицеры Наполеона. Ветераны Бонапарта, массово составлявшие мемуары, описывали своего лидера не только как грозного завоевателя, но и как доброго и справедливого командира. В какой-то степени они даже считали его своим другом. Сам Наполеон связывал армию с масонством, утверждая: «…есть определенное понимание между ними, которое заставляет их узнавать друг друга везде и безошибочно; заставляет их искать друг друга и прекрасно уживаться, и я Великий магистр их ложи» [Roederer 1859: 494]. Эльзеар Блаз (1786–1848), капитан Великой армии, рассказывал о близких отношениях Наполеона с его людьми, заслуги которых он уважал независимо от их социального происхождения:
Часто было видно, как Император снимает собственный крест Легиона чести, чтобы прикрепить его к груди храброго солдата. Людовик XIV сперва спросил бы, был ли храбрец дворянином. Наполеон спрашивал, был ли дворянин храбрецом. Сержант, проявивший удивительную доблесть в бою, ставился выше Людовика XIV.
– Я дарую тебе пенсию в 1200 ливров, – сказал Король.
– Ваше величество, я предпочел бы орден Святого Людовика.
– Охотно верю, но ты его не получишь.
Наполеон бы обнял сержанта; Людовик XIV повернулся к нему спиной.
В конце этой истории Блаз признает: «Таков пример резкого различия между двумя периодами» [Blaze 1995: 176].
Историки в целом соглашаются с оценкой капитана Блаза. Брайан Мартин пишет, что наполеоновская «настойчивость в отношении коллективной солидарности отражала радикальный отход от недавнего прошлого во Франции, когда жесткое классовое деление в XVIII веке представляло огромные преграды для взаимоуважения и взаимодействия между солдатами».