Читать «Ева Луна. Истории Евы Луны» онлайн

за совершенные им или приписанные ему подвиги и заранее готовы простить любую его бестактность.

Характер его работы не способствовал созданию нормальной семьи, чего все более настойчиво требовала тетя Бургель. Он уже не влюблялся так легко, как когда-то, в двадцать лет, и постепенно стал смиряться с мыслью, что обречен жить вечным холостяком; он был уверен, что встретить женщину, отвечающую его представлениям об идеале, будет очень трудно, вероятность такой встречи настолько ничтожна, что не стоит и принимать ее во внимание. При этом он даже мысленно не задавался вопросом, что произойдет, если такая встреча все же состоится, а он вдруг окажется не тем человеком, с которым долгожданная избранница захочет связать свою жизнь; дважды его романы перерастали во что-то более серьезное, похожее на семейные отношения, и оба раза все заканчивалось весьма болезненным разрывом. В разных городах его терпеливо ждали несколько верных подруг, которые были счастливы принять его и одарить нежностью и лаской, когда судьба забрасывала вечного кочевника в их края. Само собой, в его послужном списке было отмечено немалое число побед разной степени сложности, одержанных на любовном фронте. Списка было вполне достаточно, чтобы еще много лет подпитывать его мужское самолюбие. Впрочем, с годами он стал остывать к случайным встречам и порой, понимая, что дело идет к первому поцелую, спешил откланяться, чтобы не портить милое знакомство ничего не значащей и ни к чему не обязывающей ночью. Он окреп и стал жилистым, сильным молодым мужчиной с крепкими мышцами и обветренной кожей. Его внимательные глаза окружила сеточка тонких морщин, а из-под загара на лице по-прежнему проступала россыпь веснушек. Весь богатый профессиональный и почти боевой опыт, накопленный на передовой линии вооруженных конфликтов и войн, все беды и страдания, свидетелем которых он становился, выполняя свой профессиональный долг, не смогли сделать его грубым и черствым. Ему по-прежнему были свойственны юношеские, почти мальчишеские порывы, его легко можно было разжалобить и растрогать проявлениями искренней нежности, а кроме того, время от времени его мучили все те же оставшиеся с детства кошмары, теперь, впрочем, перемешавшиеся с более приятными снами, в которых фигурировали то чьи-то пышные розовые бедра, то беспомощные, едва научившиеся ходить щенки. Он был упорным, настойчивым, легким на подъем и неутомимым человеком. Улыбался он часто, по поводу и просто так, для собственного удовольствия, и его искренняя и добродушная улыбка располагала к нему людей повсюду, куда бы ни забросила его работа. Взяв в руки камеру, он сливался с ней в одно целое и забывал о себе и даже об элементарной безопасности: главным для него становилось дело – разворачивающиеся перед ним события и желание заснять их как можно лучше, даже рискуя собственной жизнью.

Однажды в конце сентября я шла по улице и, свернув за угол, буквально налетела на Уберто Наранхо. В тот день он прогуливался по окрестным кварталам, издали присматриваясь к небольшой фабрике, где шили военную форму и изготавливали амуницию. Он специально спустился с гор и приехал в столицу, чтобы раздобыть оружие и армейские сапоги или ботинки для своих бойцов, – сами понимаете, ну что может сделать человек в горах без нормальных ботинок? По ходу дела он намеревался убедить свое начальство в необходимости срочно изменить не только тактику, но, быть может, и стратегию вооруженной борьбы, хотя бы потому, что его отряд значительно поредел в кровопролитных и не слишком удачно складывавшихся стычках с правительственной армией. Он был коротко подстрижен и носил аккуратную, ухоженную бородку. Одетый в невзрачный, но приличный и, главное, сугубо городской костюм, с непременным портфелем в руках, он нисколько не походил на бородача в черном берете, гордо смотревшего с расклеенных по стенам плакатов, в которых указывалась сумма за помощь в поимке этого опасного преступника. Элементарные основы конспирации и просто здравый смысл подсказывали, что, даже встретив на улице собственную мать, этот человек, которого разыскивают полиция и армия, должен пройти мимо, сделав вид, что не заметил ее. Меня же, судя по всему, он увидел неожиданно, и, скорее всего, его бдительность в этот момент несколько притупилась; потом он рассказал, что увидел, как я перехожу улицу, и мгновенно узнал меня по глазам, хотя я мало чем напоминала ту девочку-подростка, которую он несколько лет назад привел в дом Сеньоры и оставил там жить с указанием относиться к ней как к его родной сестре. Он протянул руку и прикоснулся к моему плечу. Я в испуге обернулась, а он в тот же миг назвал меня по имени. Несколько секунд я тщетно пыталась вспомнить, где я видела этого человека, но образ мелкого чиновника, впрочем нарушавшийся явно не городским загаром, никак не увязывался в моей голове с воспоминаниями о парне с набриолиненным чубом, в сапогах на каблуке и с посеребренными металлическими застежками, не соответствовал хранившемуся у меня в памяти образу героя моего детства и главного действующего лица моих первых любовных фантазий. Поняв мое затруднение, он совершил вторую грубую ошибку, нарушающую все правила конспирации:

– Я Уберто Наранхо…

Я машинально протянула ему руку – другая форма приветствия после стольких лет разлуки просто не пришла мне в голову, – и мы оба одновременно покраснели. Мы остановились на тротуаре как вкопанные, глядя друг другу в глаза и не мигая; нам нужно было пересказать семь лет, прошедшие с тех пор, как мы виделись в последний раз, вот только ни он, ни я не знали, с чего начать. У меня подогнулись коленки, сердце готово было разорваться в груди, ко мне в одно мгновение вернулась, казалось, уже забытая за время долгой разлуки страсть. Я подумала, что, наверное, тайно любила его все это время и теперь вновь влюбилась буквально за полминуты. Уберто Наранхо очень давно не был с женщиной. Уже позднее я узнала, что из всех трудностей жизни в горном лагере больше всего его удручало отсутствие нежности, женского тепла, невозможность физической близости. Если его каким-нибудь ветром заносило в город, он прямиком шел в первый же попавшийся бордель и на какое-то время, как всегда очень короткое, погружался в бездну безумной чувственности и похоти; но эти бешеные вспышки не могли утолить голод, испытываемый его молодым телом, а тем более подарить ему истинную радость и насытить его душу подлинными переживаниями. В те минуты, когда он мог позволить себе роскошь подумать о собственной судьбе и проанализировать собственные мысли и переживания, он с негодованием признавался себе, что безумно страдает от невозможности в любой момент обнять ту девушку,