Читать «Фальшивые червонцы» онлайн

насчет изобличенных грабителей, он завалился на боковую.

Ленинград встретил их хмурым, низко нависшим небом. Хорошо хоть без дождя.

Студентик вежливо попрощался и сразу исчез в толпе встречающих. Торопился, наверно, к себе в общежитие или прямо на лекции.

В поезде удалось отдохнуть. Просыпался, конечно, по привычке, выходил в коридор, прислушивался, а после Луги его сморило, и он уснул, как в собственной постели. Настроение соответственно было бодрым, деятельным. Удача всегда подхлестывает, настраивая на оптимистический лад.

У Технологического института он вышел из трамвая и ходким шагом направился к Обводному каналу. Действовал уверенно и четко, будто сдавал экзамен по конспирации.

Вот подходящий двор, вроде бы проходной. Свернуть на минутку, испытать. В случае опасности подняться по лестнице, постучать в любую дверь в поисках несуществующих жильцов, заготовить извинения за вынужденное беспокойство.

Проверка полностью удалась.

Не тащил он за собой «хвоста», не привлек к своей персоне ничьего внимания и вообще был свободен, как вольная птица, ненароком залетевшая в чужой город. Временно залетевшая, всего на один денек. Впереди у нее другие края, более приятные.

Ленинграда он, признаться, терпеть не мог. И злился всегда, читая восторженные описания Северной Пальмиры, находил их искусственными и неправдивыми. Какая там к дьяволу Пальмира! Под ногами слякоть, вечные дожди, насморки, облупленная штукатурка на стенах домов.

Генерал как-то заметил с язвительной усмешкой, что сказывается его немецкая кровь. Дескать, тевтоны желали бы захлопнуть окно в Европу, прорубленное в давние времена волей царя Петра, да руки у них коротки, не получается. И так далее, в духе обычных шуточек господина Глазенапа.

Нет, объяснялась эта неприязнь не голосом крови. За что будешь любить город, в который надо являться крадучись, где караулит тебя миллион капканов? Не за что его любить.

Кроме того — он не хотел признаваться в этом даже самому себе, — тяготило предчувствие. Темное, бессознательное и оттого вдвойне неприятное ожидание беды, стерегущей его именно в этом городе на Неве. Возникнув однажды, предчувствие жило в его душе, и всякий раз он нервничал, спешил раньше срока выбраться из Ленинграда.

В это утро на душе было спокойно.

С волчьим аппетитом он позавтракал в ресторанчике на проспекте Нахимсона. Заказал поджарку по-московски, блины со сметаной и графинчик водки. На закуску подали соленые груздочки и отлично приготовленного судака в белом соусе.

Водку он допивать не стал, ограничив себя двумя маленькими рюмочками. С чаевыми решил не прибедняться, сунул официанту рублевку. Пусть знает, что и скромно одетые гости бывают при деньгах.

День у него был полностью свободным. Ни к кому из своих подотчетных лиц заходить он не будет. Зачем подставлять под удар славных драгун, миссия на этот раз другая.

Просто требуется убить как-то время до поезда в Москву. Скромно, разумеется, не привлекая к себе чьих-либо взоров. В кино, допустим, сходить на дневной сеанс либо в музей, хотя от экспонатов этих пыльных его всегда тошнит.

Денег, слава богу, хватало. Настоящих, во всех отношениях безопасных. Плотную пачку с червонцами он побережет до Смоленска, начинать не будет. Жалованьишко у корнета небось мизерное, каких-нибудь семьдесят целковых, а в пачке пятьсот десятирублевок, целое состояние по советским понятиям. Небось возрадуется корнет, начнет еще сдуру шиковать.

На Невском он купил у газетчика почтовую открытку и марку.

Послание Анне Александровне Зайцевой сочинял в фойе «Паризианы», дожидаясь первого дневного сеанса, который начинался в одиннадцать часов.

Писалось легко и почему-то усмешливо. По-всякому будут рассматривать его сочинение, а найти ничего не сумеют. Одни лишь горькие жалобы несчастной Сони. Вспомнился вдруг легкомысленный мотивчик, услышанный прошлой зимой в берлинском мюзик-холле: «Соня, ты мой ангел, Соня, ты злодейка...»

Скисло настроение в кино. Крутили откровенную пропагандистскую белиберду. Белогвардейцы изображены пьяницами и насильниками, комиссары сплошь благородные герои, вовремя приходящие на помощь жертвам кровавого террора. И в зале, увы, нескрываемое сочувствие благородным героям. Господа большевики весьма умело гнут свою линию, не считаться с этим фактом глупо.

Хотелось уйти. Подняться с кресла, демонстративно и сердито хлопнуть дверью. Невероятным усилием он приказал себе высидеть всю картину. Смотреть ее в конце концов необязательно. Закрой глаза, расслабься, можешь даже вздремнуть под бойкий аккомпанемент здешнего тапера.

После «Паризианы» дела у него складывались намного веселее и до отъезда в Москву все шло как по маслу. Взял извозчика, смотался на Васильевский остров, затем на Петроградскую сторону и в билетные кассы. Разъезжая по городу просто так, старательно изображал делового человека, занятого командировочными хлопотами. Актерствовать было приятно.

Отобедал он в ресторане Федорова, по соседству с роскошным Елисеевским магазином. Благополучно завершилась и покупка билета на десятичасовой московский поезд. Спальный вагон, нижняя полка, накрахмаленное постельное белье.

Ох уж эти спальные буржуйские вагоны! Надежнее бы ехать по-пролетарски, в сидячем, бесплацкартном, где набито народу как селедок в бочке и отсутствуют соблазны цивилизации. В таком курятнике волей-неволей держишь себя на взводе, не раскисаешь.

Случилось все после Малой Вишеры.

В полночь он вышел из своего купе, направился в туалет и вдруг услышал приглушенный разговор в купе у проводницы. Мужские голоса, властные и напористые, требовательно задавали вопросы, проводница тихо отвечала.

Говорили о пассажирах ее вагона, похоже было, что дали глянуть на какую-то фотографию. После томительной паузы проводница неуверенно сказала, что такого среди пассажиров ее спального вагона вроде бы не было. В первом купе едут военные, во втором... «А вы внимательней смотрите!» — велел нетерпеливый мужской голос, и опять наступила долгая пауза.

Понадобилось всего несколько считанных секунд, чтобы вернуться в свое купе за пиджаком и запереться в уборной. Окошко там открывалось с натугой, прыгать в него слишком опасно: почти наверняка свернешь себе шею. Еще опаснее выйти на площадку, — неизвестно, в какую сторону они вздумают двинуться. Остается стрелять первым. Иначе самого застрелят в сортире.

И тут он опять услышал голоса. За дверью уборной, в узеньком коридорчике.

«Значит, вы уверены, что до Москвы никто у вас не сходит?» — спросили проводницу, а та ответила, что билеты они просматривали, могли лично убедиться. Не сходит никто ни в Бологом, ни в Твери. После этого хлопнула дверь, и мужчины ушли.

Встряска была слишком сильной.

Он вернулся в купе, лег, снова вышел в уборную, стараясь побыстрей совладать с разыгравшимися нервами. Его несомненно ищут! Объяснение провалу найти трудно, но он взят в клещи чекистами, и теперь они идут по следу. В Москве на перроне устроят встречу, сомневаться в этом не приходится.

Где-то была допущена оплошность, и его взяли на прицел. В Ленинграде, конечно, в этом несчастливом