Читать «Великая война. 1914 г. (сборник)» онлайн
Леонид Викторович Саянский
Страница 58 из 105
Плоты заняли соответствующее положение и… два полка двинулись встречать Рождество. Им дали дойти до половины реки. Они шли, уверенные в своей безопасности, потому что ведь они сделали заявление, чтобы не стрелять. К тому же эти дикари – русские, называющие какие-то бумажонки международными договорами, эти сибирские медведи ведь совершенно не знают великого дела войны и не могут разгадать простой военной хитрости!..
Они шли, и когда дошли до половины, приготовленное вино опрокинулось на них. Вершина треугольника, которую я имел в виду, начала падать в намеченную в одном из прошлых писем точку…
Первой ударила по вымеренному расстоянию артиллерия. Потом подхватили, выстукивая торопливую бесконечную дробь, пулеметы. Потом в концерт вступили винтовки стрельбой пачками. Потом на служащих мостами плотах все смешалось, и случилось то, что в таких случаях называется паникой. Повторилась, в меньшем, конечно, масштабе, история перехода Немана. Германские солдаты падали толпами. Даже легко раненные попадали в ледяную декабрьскую воду и тонули. Тяжело раненные, растоптанные ногами запнувшихся в переходе, гибли в той общей сумятице, которую вызвал неожиданный обстрел. Немцы бросились назад, но шрапнель осыпала тот берег, и пройти эту линию смерти представлялось невозможным. Многие кинулись вперед, не в атаку, о, нет, тут уж было не до атаки, когда убийственный, губящий огонь рвал людей сотнями, не в атаку, а бросив винтовки, с поднятыми руками – в плен.
IV
Результаты этого дела почтенны с точки зрения войны. Более трех тысяч немецких солдат погибло совершенно. Одни из них были пронизаны пулеметами и умерли тут же, другие, раненные шрапнелью, попадали в воду, и Бзура несет, медленно крутя, их бездыханные тела, третьи нашли свой конец под коваными сапогами своих же соратников, кидавшихся из стороны в сторону на узком плоту, заваленном трупами и ранеными.
А третьи… Я имел возможность беседовать с двумя представителями этой третьей категории.
На одном из медицинских пунктов большой общественной организации, делающей различие между раненными русскими и немцами только в том, что первыми осматриваются и перевязываются до последнего раненного в палец солдата свои, а потом уже «они», в одном из пунктов я встретил германского офицера. Он был ранен в бок и голову (он представлял некоторое исключение из этой третьей группы: бросился вперед с обнаженным палашом, думая личным примером воодушевить своих подчиненных).
Ружейные пули пронизали его, но все же он нашел в себе силы добежать до вражеского берега, до последней минуты сознания надеясь поднять на штурм солдат. Он упал и не знал результатов попытки, за которую так дорого поплатился. Персонал пункта, заваленный в тот день ранеными, не имел даже времени расспрашивать, где и когда кто ранен, – люди в непрерывной работе проводили вторую ночь без сна. На мою долю выпала задача выяснить положение вещей раненому офицеру.
Он был молод, несколько по-военному суров, и какая-то глубокая серьезная печаль чудилась мне на дне его карих, чуть прижмуренных глаз. Эту печаль подмечал я часто у тяжело раненных, безнадежно больных людей, которые не хотят об этом думать, но не могут обмануть темное предчувствие близкого конца. При моих словах офицер чуть-чуть больше сдвинул брови. Потом, очевидно, желая перевести разговор, спросил, как думают русские, когда кончится война.
На такие вопросы отвечать вообще трудно. Я пожал плечами и в общих фразах ответил, что, как русское общество, так и само правительство, учитывая свои силы, готовность к войне и прочее, исходят из расчета на полтора – два года…
Офицер вдруг сел на носилках, служивших ему койкой, и, морщась от боли, вызванной неожиданным движением, прямо глядя в глаза, переспросил:
– Как? Полтора – два года? Вы шутите…
Я пожал плечами.
– Но ведь это совершенно невозможно! – продолжал он. – Полтора года!.. Я имею самые точные сведения, что едва мы только возьмем Варшаву, как мир будет заключен!.. Полтора года – это ни одна страна не может выдержать!..
Я привел ему несколько цифр. Сказал о том, что в России имеются еще неиспользованные войной наборы, ополчение, несколькими словами охарактеризовал ему финансовое положение страны.
Он медленно, подавляя сжатыми зубами стон, отклонился на подушку, сложил руки на одеяле и закрыл глаза:
– Но Германия, Германия!.. Это совершенно невозможно: полтора года!..
Этот офицер на французском фронте был награжден Железным Крестом.[63] Он ревниво берег его, держа в руках даже во время перевязки, и видно было, что это – самая ценная вещь, которую он сейчас имеет. Война оторвала его от всего, что он считал ценностью до тех пор, дав ему взамен небольшой крест – символ его отваги. После разговора со мною он повертел крест в руках и равнодушно отложил его в сторону. Никакая отвага не имела смысла при подобном положении дел. Накануне в моих руках был приказ по «действующей в русской Польше германской армии», подписанный Вильгельмом. Заключительный фразы его были о том, что «если вы, мои верные солдаты, не возьмете теперь Варшавы, я буду вынужден заключить позорный для Германии и для меня мир…»
Жертвующей своей жизнью человек хотел верно выполнить приказание. Случайно проезжавший мимо другой человек разбил его иллюзии о скором мире, о близком конце войны.
Когда я выходил из той комнаты, где лежал раненный офицер, он прикрыл глаза и сделал вид, что дремлет.
V
Другой пленный был несколько иного темперамента. Первое время он сидел, недоверчиво и подозрительно оглядываясь, вздрагивая при каждом появлении нового человека. Когда ему делали перевязку довольно мучительной, но совершенно не угрожавшей жизни раны, он плакал, просил оставить его, говорил о том, что его не зачем мучить, ему все равно. После перевязки он сразу повеселел, закурил папиросу и стал лихорадочно быстро рассказывать. Мы узнали, что он – приказчик из магазина в Дрездене, что ни он, никто из его родных и знакомых давно уже не хочет никакой войны, что сам лично он ничего не имеет против русских, этих безумно богатых, бросающих деньги людей, которых он видел у себя в Германии. В заключение он спросил, правда ли, что его не будут вешать. И, узнав, что это правда, еще больше развеселился. Потом спросил, куда его повезут.
Я сказал, что сначала в Варшаву, а потом во внутренние губернии. Он сделал лукавое лицо и засмеялся:
– В Варшаву? О, какие русские хитрые! В Варшаву! Но ведь я