Читать «Мои воспоминания. Под властью трех царей» онлайн

доверием народа, желает ли Франция сохранить его своим государем?» Результат плебисцита был поразителен. Громадным числом голосов Император был как бы переизбран снова. Триумф был полный, ослепительный, но и последний. Почувствовав твердую почву под ногами, Наполеон не устоял от искушений стяжания военной славы. Война с Германией началась в июле и, как известно, привела к окончательному затмению бонапартовской звезды и к исчезновению ее с политического горизонта.

Незадолго до нашего отъезда из Парижа мы получили известие о смерти в Дрездене единственного брата моего мужа Федора Дмитриевича, оставившего на нашем попечении шестнадцатилетнюю дочь свою Наталию. Он был женат на княжне Татьяне Николаевне Долгоруковой, но она болела нервным расстройством и находилась на излечении у доктора Роллера в Илленау близ Бадена. Сестра ее, графиня Толь, привезла к нам нашу общую племянницу и провела у нас с ней несколько дней. Мой муж был назначен опекуном совместно с дедом ее, князем Николаем Васильевичем Долгоруковым. Было много осложнений, вытекавших из взаимных отношений членов обеих семей, и много разговоров по этому поводу. В Петербурге мы решили все вопросы с матерью моей belle-sœur[685], княгиней Екатериной Дмитриевной Долгоруковой, властной и авторитетной старой дамой. Она была сестра гофмейстерины ее величества графини Протасовой и дочь бывшего московского генерал-губернатора, светлейшего князя Дмитрия Владимировича Голицына. Сама носила высокое звание статс-дамы. Положение ее в свете было важное, и она привыкла считать меня за ребенка, будучи дружна с моей бабушкой и другими лицами ее поколения. Она приходилась также родной бабушкой близнецам князьям Петру и Павлу Дмитриевичам Долгоруковым, получившим печальную известность в настоящее время вследствие участия, принятого ими в нашей революции. Петр заменял даже Муромцева в председательствовании в нашей злосчастной Первой думе.

Время идет вперед, и грустно думать, что оно уносит неудержимым потоком старые традиции и старые верования. К какому концу приведет нас эта быстрая смена и отмена всего, что считалось незыблемым? Это вопрос будущего. Ввиду нагрянувшей уже бури, необходимо держаться единственного якоря спасения — веры в Того, кто один мог сказать: «Небо и земля мимо идут — словеса же мои не мимо идут»[686].

Моя мать советовала мне в своих письмах не возвращаться еще в Россию, а довершить улучшение моего здоровья летним пребыванием за границей. Но меня тянуло домой. Главным побуждением к тому служила помолвка моей сестры с Александром Федоровичем Козеном и свадьба их, которая должна была совершиться в начале лета в Степановском. Мне было бы страшно грустно не принять личного участия в этом семейном событии. Новая обязанность наша в отношении Natachon, так звали нашу племянницу, поддерживала мое желание, которое мы решились исполнить. В мае мы возвратились в Петербург и разом окунулись в семейные интересы разнородного свойства. Natachon поселилась сначала у нас, но на лето уехала с княгиней Долгоруковой в деревню, так что я была свободна посвящать себя заботам нашей семьи. Великая княгиня Елена Павловна тотчас же по моем приезде приняла меня и долго расспрашивала о политическом положении Франции. Так как я близко следила за ходом дел и встречалась с людьми разных лагерей, то могла ответить обстоятельно на ее вопросы. Моя мать должна была уехать вскоре с Государем Цесаревичем и Цесаревной[687] в Новочеркасск, сестра моя осталась со мной, и мы вместе уехали в деревню, где уже ждал нас отец и где мы занялись приготовлениями к приезду нашей матери, жениха и тех родственников с обеих сторон, которые были приглашены присутствовать на свадьбе. Бракосочетание было совершено 5 июня [1870 года] в нашей домовой церкви; на моей сестре было венчальное платье, подаренное ей Государыней Цесаревной. После отъезда молодых и постепенно всех гостей мы остались в сравнительно небольшом обществе, состоявшем из моих родителей, моего брата, приглашенного нами на лето, доктора Волицкого, живописца Орлова и двоюродной сестры моего мужа графини Лидии Андреевны Ростопчиной. Она была дочерью брата моей belle-mère[688] графа Андрея Федоровича, ухитрившегося в продолжение тридцати лет промотать огромное состояние, оставленное ему его отцом. Дома в Москве, великолепные имения в лучших губерниях, картинная галерея, библиотека, знаменитый ростопчинский конный завод — все исчезло, как дым. Катастрофа завершилась в 68-м году. В упоминаемое мной время графиня Лидия скромно существовала на пенсию, дарованную ей милостью Государя, по ходатайству великой княгини Елены Павловны, прибавлявшей к ней известную сумму из своих средств. Она уже провела со мной в деревне прошлое лето до нашего отъезда за границу, и, перенеся со стоическим достоинством крушение всего благосостояния, к которому она привыкла с детства, она осталась по-прежнему веселой и оживленной, соединяя с ростопчинским юмором некоторую мечтательность матери, известной поэтессы[689], таланта которой она, впрочем, не унаследовала. Здоровье моего отца начинало нас озабочивать. Чтобы развлечь его, мы обе сыграли сюрпризом для него комедию «Comme elles sont toutes»[690], взяв третьим актером одного из наших соседей. В этой маленькой пьесе, которую я случайно купила в Париже, осмеивался слегка акцент и обороты речи русских, говорящих по-французски, и так как мы тоже в то время иногда посмеивались над этим, то она являлась как бы à propos[691] и дала нам возможность весело провести вечер. Мой отец был очень доволен нашим исполнением. Вскоре потом мои родители уехали вместе в саратовское имение Надеждино, и брат нас также покинул, уехав в Москву. Степановское уже принадлежало нам, т. е. мне и сестре, согласно дарственной записи, совершенной осенью 69-го года. Попечительство наконец было упразднено по уплате всех долгов, и мой отец, войдя в полное распоряжение своим имением, поспешил по свойственной ему доброте урегулировать еще при жизни все будущие отношения членов семьи касательно его наследства. Отдав нам в полную собственность имение Степановское, он оставил себе пожизненно усадьбу, на содержание которой отпускались из главной конторы особые средства, дабы устранить этим возможность какой-либо родительской зависимости от детей.

Когда мы остались почти одни, мои натянутые нервы сразу сдали, и вместе с упадком сил меня охватил поток мыслей, воспоминаний, стремлений, против которых я боролась, как могла. Главной помощью для меня была, кроме моего ребенка, устроенная мной маленькая больница. Доктор заведовал ею, имея помощником старого фельдшера, проживающего на покое пенсионера. Некоторые страдания нам удавалось облегчать; бедные больные меня любили и выражали это чувство ласкательными словами, свойственными нашему простолюдину. До сих пор помню некоторых из моих пациентов. Они меня трогали и утешали.

Чтобы избавиться от гнета моих неотвязчивых мыслей, я задумала написать роман; при объективной форме вымышленного рассказа я