Читать «Цель поэзии. Статьи, рецензии, заметки, выступления» онлайн
Алексей Давидович Алёхин
Страница 33 из 82
Нога тяжела. Грязь везде, всюду слякоть.
Сюда нам подходит глагол формы «плакать».
Увидеть их вместе обидно до боли.
Из кулинарии: зачем столько соли.
Порядок букв есть зеркало, что отделяет Рим от мира.
Воздушный шарик возвратится пустотой в головке сыра.
И яблоко падёт, и маятник качнётся,
Заблудится зима, закладка пролистнётся.
Это не один – это два разных автора.
Потом он растет, умнеет, изучает устройства чайников и
утюгов. волосы у него темнеют, он ездит в свой Петергоф,
он рослый не по годам, и мать за него горда, и у первого из
одноклассников у него пробивается борода.
говорят, меня в субботу сняли с окна, я кусалась, царапа –
лась, посылала всех матом, плакала, впрочем, я ничего не
помню: была пьяна, и паленая водка лилась в мое горло
патокой.
И это тоже два разных (вернее – две разные).
Легко – осознать себя русским, простите, интеллигентом,
На улице пыльной под серым снегом,
Когда, извините – так получилось, тошнит от пьяного человека,
Который в лужу выронил документы…
Гуляет нос по проспекту из чугуна отлит
Как у него все просвечивает отрывается все болит
Как он дышать не может качается голова
А луна такая огромная что не умещается в слова
И эти. Причем последний фрагмент принадлежит довольно известной в нашем лито Анне Русс. Я помню ее еще до ее первого появления на «Дебюте»: кто-то привез стихи из Казани, и мы их напечатали. Стихи эти обещали, хотя большая часть присланного явно отдавала инородным жанром: мне объяснили, что автор их поет и сочиняет именно как песни, не то бардовские, не то «русский рок». После мне показывали другие ее подборки, но словесная необязательность песенного жанра в них стала уж вовсе преобладать. А потом я услышал, что вроде бы петь перестала и «просто пишет». Так что в прошлом году я с интересом увидел ее в нашем мастер-классе в Липках. Она и правда оказалась умным и чувствующим собеседником. Но стихи, которые привезла, были вот именно такие: молодежно-интернет-среднестатистические. Говорят, она их хорошо читает – я посмотрел одну запись. Ну да, эмоциональным таким речитативом, и ногой притопывает. Но текст в этом представлении играет весьма скромную роль.
В отличие от энтузиастов поэтомасс и молодежной субкультуры, мне это виртуальное лито отчетливо видится болотом. Вязким до чрезвычайности – я буквально вижу, как способные молодые стихотворцы с трудом выдирают из него ноги, то и дело увязая вновь. Одаренному Андрею Егорову понадобилось несколько лет, чтобы выбраться на твердую кочку и вдруг заговорить своим, незаемным и непохожим на интернет-массы голосом – эти его стихи напечатаны в 1-м номере «Ариона» за текущий год[9]. Не знаю, надолго ли хватит ему именно этой интонации, она очевидно исчерпаема, но почти уверен, что в «субкультуру» он уже не вернется. Даже если некоторое время и помолчит.
Так что же у нас на дворе – промежуток?
Но в том-то и соль, что никакого промежутка и при Тынянове не было.
Он ведь и сам писал о том же: «Новый стих – это новое зрение. И рост этих новых явлений происходит только в те промежутки, когда перестает действовать инерция…» И тут же: «по оптическим законам истории» (на деле как раз не истории, а текущего момента – современникам всего трудней следовать инструкции, вынесенной мной в эпиграф) «промежуток… кажется нам тупиком». Хотя до конца Юрий Николаевич, похоже, себе не поверил – или просто оказался в плену очаровательного слова «промежуток» – и в финале, противореча предыдущему, заявил, что из него «нам нужен выход». Выход – из чего?
«Стихов становится все меньше и меньше, и, в сущности, сейчас есть налицо не стихи, а поэты. И это вовсе на так мало, как кажется» – это из самого начала тыняновской статьи.
Стихов и сейчас не так уж мало. Но главное, что на деле всегда и существуют только одиночные поэты, а не школы и направления (очевидно, что без Хлебникова с Маяковским, без Мандельштама и Есенина не останется ни футуризма, ни акмеизма, ни имажинизма: одни только декларации о намерениях). А поэты все на месте. Только это не «новые» поэты, а – старые.
И это тоже не новая история. Вот и совсем не юные Тютчев и Фет творили в «промежуток» – и оценены были лишь на следующем этапе. И Анненский, которого «просмотрели» сходящие на нет символисты. И не эфемерный блеск искусственно зажигаемых поэтических «звезд», а куда чаще подспудная эволюция реальных светил определяет движение поэзии. Так ее действительными событиями в 30-е годы XIX столетия был не шумный выход первой книжки Бенедиктова в 1835-м с растянувшимся на несколько лет всеобщим ликованием, а «Вновь я посетил…» (1835), «Из Пиндемонти» и «Отцы-пустынники…» (оба 1836) Александра Пушкина.
Лицом к лицу лица не увидать, и Тынянов это понимал. «Возможно, что через двадцать лет критик скажет о том, что мы Ходасевича недооценили» – признает он по поводу одного из героев своей статьи. Как выяснилось, не через двадцать, а через все сорок, если не через пятьдесят. Но сам-то он опознал – по единственной, но великой миниатюре – нового, и главного, Ходасевича. И суть уже близкой по времени новой поэтики «скупого» на стихи, но «веского» Мандельштама тоже разглядел. А всего через два года начнутся и «Столбцы» Заболоцкого. Какой уж тут промежуток!
От нашего времени тоже не останется «школ» (которые Тынянов справедливо отождествляет с «инерцией»: накатанным производством по нехитро составленным рецептам). Останется два-три, много – пять сильных поэтов. И все они не вчера начали. Мне думается, что в глазах потомков сегодняшнее поэтическое время предстанет фундаментальным.
Мне хорошо известно снобистское брюзжание по поводу «однообразного» и чуть ли не на поток поставившего стихописание Кушнера. При этом как будто не замечают, что за вычетом «избранных» (которые, если покупают, отчего и не переиздавать?), он выпускает раз в два-три года по тоненькой книжечке, куда меньше, чем, например, Кибиров. Но вовсе не в том дело. Просто он почти единственный, кто имеет немыслимую смелость обнаруживать в окружающем мире гармонию