Читать «Йерве из Асседо» онлайн
Вика Ройтман
Страница 163 из 179
Она размахивала руками. Все больше окон загорались светом. Он чуть ли не силой увел ее во тьму арки. Он ей сказал: “Сядьте”. Она кричала: “Что? Куда? Вы с ума сошли? Уходите отсюда!” Он опять сказал: “Сядьте на землю!” И мама села на землю, а Тенгиз разодрал под ее горлом синюю ситцевую рубашку в белый горошек, которую она носила с тех пор, как я ее помнила. Потом он проделал то же самое и с моей футболкой.
Дальше я обнималась с мамой, это я точно помню. Я никогда с ней так не обнималась. Кажется, я вообще с ней никогда прежде не обнималась. Потом под аркой появился взъерошенный Кирилл, посмотрел на это все и сказал укоризненно:
– Вы… простите, как вас там, очень не вовремя.
– Тенгиз, – представился Тенгиз, я помню. – Мы опоздали на самолет. Так получилось.
– Зоя, – сказала мама, – твой папа… в… квартире. Он хотел дома… Ты хочешь на него посмотреть?
И опять зашлась в рыданиях.
Я посмотрела на Тенгиза. Было темно, но я отчетливо помню его лицо, так, будто над ним висел фонарь. Я искала у него ответа, но лицо было запечатанным, а что он по этому поводу думал, я и так знала. И знала, что думала по этому поводу мама.
– Нет, – я сказала, – не хочу. Его там нет. Он не там.
– Чего ты хочешь, Зоя? – спросил Тенгиз.
– К Дюку, – вырвалось у меня.
Мама опять что-то прокричала, я не помню что, а Кирилл раздраженно фыркнул.
– Пошли к Дюку.
Тенгиз схватил меня за локоть, куда-то поволок и при этом сказал: “Веди”.
Был перекресток. Глыба Потемкинцев осталась слева и утопающий в потемках Воронцовский переулок.
Но рядом с ним было светлее. Он стоял при свете луны и редких фонарей, незыблемый и прочный, но миниатюрный, удивительно крохотный памятник с протянутой к Морвокзалу рукой. Я помню мысль, промелькнувшую в спутанном сознании: человек, который стремился туда рядом со мной, был больше него.
И все равно не было на свете ничего роднее этой застывшей в вечном движении фигуры, этого постамента и этих четырех ступеней, к нему ведущих. Я побежала по ним вверх и прижалась лбом к бронзовому Гермесу. Я дергала пальцами монеты, высыпавшиеся из его мешка, пытаясь их выковырять. Потом я пошла кругами: Гермес, Фемида, заплата из ядра, Деметра, “Герцогу Еммануилу де Ришелье, управлявшему…”. Гермес, Фемида, ядро, Деметра, “Герцогу Еммануилу де Ришелье… ”. Гермес. Фемида. Ядро. Деметра. “Герцогу… ” И кружилась, и кружилась…
Не знаю, сколько раз я обогнула постамент, не знаю, сколько времени прошло, но в какой-то момент увидела море. Или вспомнила о нем. Маяк все так же горел красным глазом, лунная дорога пролегла на черной глади. В ту пору отель “Одесса” еще не пересек ландшафт, открывающийся с вершины Потемкинской лестницы. Ландшафт? Неправильный термин, когда речь идет не о земле.
Потом я увидела, что на нижней ступени под постаментом сидит Тенгиз и тоже смотрит на темное море и курит.
Я обернулась, а с той стороны, со стороны города, стояла моя мама.
Мама села на ступеньку рядом с Тенгизом и попросила у него сигарету. Я никогда не видела маму курящей. В детстве она часто ругала папу за беспрерывную вонь на всю квартиру, но потом ей надоело.
Тенгиз подкурил ей сигарету и молча протянул. Точно как Маше.
Все это было настолько сюрреалистичным, настолько уму непостижимым, что в моей голове в очередной раз закоротила вся электропроводка и пошла искрами.
– Это рано или поздно должно было случиться, – сказала мама. – Так лучше, так лучше.
И еще какие-то дежурные фразы про “отмучился”, “ушел во сне” и “все равно к этому невозможно подготовиться”.
– Я не знаю, что делать дальше, – сказала мама.
– Ничего не делать, – сказал Тенгиз, – семь дней.
– Кто вы такой? – спросила мама. – Почему вы порвали мою кофту?
– Так надо, – сказал Тенгиз. – Не может быть, что вы ничего не помните.
– Дурацкие предрассудки. Что вы сделали с Зоей? Ее не узнать.
– Год прошел, – сказал Тенгиз.
– Девять месяцев, – всхлипнула мама. – Где вас поселили?
– В “Лондонской”.
– Так вот же она, “Лондонская”, в двух шагах, – и кивнула в сторону той половины Бульвара, которая завершалась Пушкиным.
– Вот вы там и заночуйте, – сказал Тенгиз.
– Вы с ума сошли. У нас нет таких средств.
– Номер уже оплачен. Идите туда. И вашего сына с собой возьмите.
– А вы?!
– До утра недолго осталось.
– Вы с ума сошли?! – повторила мама. – Ни в коем случае!
– Как хотите, – сказал Тенгиз. – Я вас не заставляю.
Тут мама опять разревелась. И рыдала она так страшно, что я сама чуть с ума не сошла. Она рыдала и приговаривала: “извините”, “простите”, “какой ужас”, “на кого я похожа!”, “я не должна так… ”.
– Плачьте, плачьте, – говорил Тенгиз, – так надо.
А потом и вовсе приобнял ее за плечи, как будто она была ученицей Деревни Сионистских Пионеров, а он – Фридочкой, и приговаривал:
– Вот и хорошо, вот и хорошо…
– Кто вы… такой? – захлебывалась мама слезами. – Что вы несете? Как вы смеете? Вы ничего не понимаете! Я вас не знаю!
– Я вас тоже не знаю, – говорил Тенгиз. – Я знаю вашу дочку. Идемте.
Был ночной портье, который искал чемоданы, но так и не нашел. Профессионально улыбающийся служащий у стойки регистрации, с которым разговаривал Тенгиз. Паспорт. Вежливый спор. Как обычно – начальник, директор или главный управляющий. Доллары. Огромный тяжелый ключ. Вычурный и помпезный номер, видимо когда-то бывший или считавшийся шикарным.
Был мини-бар, из которого Тенгиз извлек две крошечные бутылочки водки “Абсолют”. Откупорил стоявшую на столике под зеркалом бутылку красного вина с наклейкой “Шабо”, принюхался, налил полный бокал, а водку – в два стакана. Бокал вина он всучил мне, а водку – маме. И свой стакан поднял.
– Пейте, – он сказал.
– Она же ребенок! – вскричала мама.
– Поэтому я ей водку не предлагаю. Но если вы против…
И собрался отобрать у меня бокал.
– Пей, Комильфо, – махнула мама рукой, опустошила свой стакан и прижала ладонь тыльной стороной ко рту.
Я выпила шабское вино местного производства. Залпом целый бокал. Впервые в жизни. Даже вкуса не почувствовала. Все поплыло, расплавилось, заколебалось, и отпустило. Почему я раньше до этого не додумалась? Только Миша из Чебоксар и Артем Литманович прячут бухло под матрасами. Хорошая девочка из интеллигентной одесской семьи все деревенские правила соблюдает, чтобы,