Читать «Утраченные смыслы сакральных текстов. Библия, Коран, Веды, Пураны, Талмуд, Каббала» онлайн
Карен Армстронг
Страница 27 из 171
Разумеется, этого невозможно было достичь одними лишь словесными наставлениями. Правила «благопристойного поведения» чжун-цзы должны были воспринять физически, на уровне более глубоком, чем чисто рациональный – поскольку, как мы уже видели, очень многое мы постигаем через тело и движение. Все детали придворной жизни были теперь расписаны поминутно; служба придворного превратилась в стилизованный перформанс, превращающий беспорядочную обыденную жизнь в форму искусства[313]. Каждому чжун-цзы следовало точно знать, где стоять на приеме у царя, что говорить и как говорить: малейшая небрежность в костюме, осанке или тоне голоса могла привести к катастрофе. В центре двора теперь стоял местный князь, представляющий особу царя Чжоу. От него исходила, подобно некоей мистической силе, добродетель – которую, однако, следовало защищать от порчи. Поэтому он жил в изоляции, вассалы составляли защитный барьер, отделяющий его от мира. Никто не мог обратиться к нему напрямую – да что там, не смел даже заговорить в его присутствии! Если ему требовался совет – этот совет надо было предложить уклончиво, «окольным путем»[314]. Строгими правилами определялось даже то, как вассалу смотреть на князя: «Устремлять взор выше его головы высокомерно; склонять взор ниже его значит показывать смущение; взгляды по сторонам – выражение злого чувства»; взгляд следует устремлять в точку «чуть выше его подбородка»[315].
Жизнь при дворе превратилась в сложный ритуал. В присутствии князя чиновнику следовало «стоять, склонившись так, чтобы концы кушака свисали до земли, как бы наступая ногами на край своего одеяния. Подбородок его должен быть вытянут вперед, как у гаргулий на крышах»[316]. Прежде чем предстать перед князем, вассалы были обязаны очиститься, воздерживаться от секса и пять раз в день мыть руки[317]. Князю, со своей стороны, строго запрещалось дурачиться и шутить. Он мог слушать только предписанную музыку, есть только предписанную пищу, сидеть только на правильно сплетенной циновке и при ходьбе делать шаги не шире шести дюймов[318]. А вот его вассалам, вдохновленным мощью его моральной харизмы, напротив, следовало ходить быстро, «расставив локти, словно птичьи крылья», пока их князь, придавленный тяжестью своего положения, оставался недвижим и молчалив[319].
Возможно, именно ритуалисты княжества Лю добавили в сборник «Документы» «Каноны Яо и Шуня»[320]. Об этих двух царях, основателях династии Ся, рассказывали, что они правили Великой Равниной в XXIII в. до н. э. и, в отличие от других героев седой китайской древности, не выигрывали битв, не сражали чудовищ, а царствовали лишь благодаря «добродетели» или «харизме». Канон открывается описанием Яо:
Он был благочестив, рассудителен, безупречно воспитан, искренен и мягок. Был искренне почтителен и полон скромности. Свет его достигал четырех концов империи, распространялся на небо вверху и на землю внизу[321].
Таким образом, китайский мудрец сознательно вступал в отношения сперва с «низменным» миром земной политики, и лишь затем с Небом-и-Землей. Политика и уважение ко вселенной – так мыслились два ключевых элемента человеческого совершенства. Формула, с которой мы еще встретимся, гласила, что «добродетель» Яо излучалась своего рода концентрическими кругами: он изливал привязанность сперва на свою семью, затем на род и, наконец, – на чужеземные государства, превращая все человечество в единую любящую семью. Яо поручал чиновникам наблюдать за движениями небесных светил и за сменой времен года, дабы привести жизнь народа в соответствие с космическими ритмами. И вот результат: «Весь мир жил в равновесии и гармонии. Это означало, что все пребывали в состоянии просветления, и даже соседние государства и племена жили в мире друг с другом»[322]. Вместо того, чтобы строить эгоистическое, эксплуататорское государство, Яо установил Великий Мир (Дай Пин).
Преодоление эгоизма Яо особенно ярко проявил, когда отказался передать престол собственному сыну, человеку вероломному и лживому, и вместо него назначил своим наследником Шуня, человека скромного происхождения, однако прославленного величайшим терпением и самообладанием. Его отец дурно с ним обращался и даже пытался его убить, однако Шунь отказался ему мстить и, как докладывали министры Яо: «Сумел создать в своем доме такую гармонию, что все, кто там обитает, сделались лучше»[323]. Став императором, Шунь «стремился повсюду водворять гармонию и равновесие». Он скрупулезно соблюдал ритуалы почитания природы и строго следил за своими чиновниками: злоупотреблявших властью наказывал, но строгость его неизменно умерялась состраданием[324].
Ритуалисты княжества Лю не сомневались, что ли сможет сделать китайскую знать гуманными людьми, подобными Яо и Шуню. Идеал чжун-цзы описывался так: «Серьезный, величественный, внушительный, утонченный… лицо его… спокойно и приветливо»[325]. Его умеренность, самообладание и благородство способны поставить предел насилию, гордыне и шовинизму, поскольку «обряды противостоят беспорядку, как плотины наводнению»[326]. Однако ли необходимо исполнять «искренне» и соблюдать так неукоснительно, чтобы он вошел в плоть и в душу чжун-цзы, стал частью его личности; чжун-цзы должен отдаться этим ритуалам всем сердцем, так, как участники великих ритуальных драм забывают о себе, перевоплощаясь в предков. Тогда тело его станет ходячей и дышащей иконой той гармонии и порядка, которую он наблюдает в космосе[327].
Мы в современном мире склонны думать, что нравственное преображение начинается в умах и сердцах, а затем просто отражается в нашем физическом поведении. Но нейрофизиологи отвечают на это, что именно движения тела создают наши идеи и чувства: «Жесты не просто отражают мысль, но помогают ее сформулировать, – поясняет один психолог. – Без жестов мир был бы иным – и неполным»[328]. Другие настаивают, что тело и сознание неразделимы, и что многие наши фундаментальные понятия порождены телесным опытом. Через час после рождения младенец уже может подражать жестам взрослых и явно радуется их отклику; так возникает представление о тесной связи между чужими действиями и нашими внутренними состояниями. Со временем мы не вырастаем из этого ощущения; на нем строится вся наша дальнейшая жизнь[329].
В эпоху Весны и Осени, когда упадок династии Чжоу угрожал идеологическим основам общества, с помощью физических дисциплин ли ритуалисты стремились возродить мир. Попытки вести себя изысканно-вежливо и альтруистично сохраняли живым идеал общественного порядка и в то же время давали китайцам понять, как далеки они от этого идеала. Жесты ли были