Читать «Эквиано, Африканец. Человек, сделавший себя сам» онлайн

15 июля, через пять дней после того, как проект Долбена обрел силу закона, Morning Chronicle, and London Advertiser опубликовала три письма, подписанные Густавом Васой и другими «цветными» (343-45). Они адресовались Долбену, Питту и Чарльзу Джеймсу Фоксу, в духе межпартийности «объединившимся с министром [Питтом] и… благородно видевшим в правах человека их общее дело» (345).

Участие Эквиано в аболиционистских дебатах 1788 года не осталось незамеченным. К марту он стал уже настолько известным комментатором, что один из корреспондентов Gentlemen’s Magazine, посоветовавший аболиционистам смягчить требования, решил укрыться за псевдонимом «Густав». По-видимому, он пытался воспользоваться авторитетом Эквиано и доверием к нему для отстаивания позиции, которой сам Эквиано не разделял. 5 июля, во время дебатов в палате лордов по законопроекту Долбена, Times предложила своим читателям образ Эквиано – человека с едким чувством юмора, нечасто заметным в его текстах: «Густава Васу, черного, лично присутствовавшего на всех обсуждениях Закона о рабах в обеих палатах парламента, спросили, что происходит с пленными, захваченными во время африканских войн и не проданными европейским купцам. Он ответил: “Из них варят темный суп и черную похлебку!”»[456].

Известность Эквиано привела также к тому, что его имя упоминалось в затянувшейся на целый год дискуссии между анонимными корреспондентами Morning Chronicle, and London Advertiser по поводу утверждений о неполноценности африканцев. Начало ей положил 5 февраля 1788 года Гражданин[457], заявивший со ссылкой, среди прочих, на философа Дэвида Юма и историка Эдварда Гиббона, что порабощение черных оправдано, поскольку африканцы находятся ниже европейцев в цепи бытия. Гражданин приводил псевдонаучные данные о расовой неполноценности, основанные на предполагаемых различиях в форме и размере черепа и расположении икроножных мышц. Черных он помещал в цепи бытия «между обезьянами и белыми людьми», уподобляя «орангутангам». Поэтому, утверждал он, «африканские черные» в умственном и культурном отношении стоят ниже белых». В комментариях, вторящих вышедшим четырьмя годами ранее «Заметках о государстве Виргиния» Томаса Джефферсона, Гражданин, в частности, пренебрежительно отзывается об Игнатии Санчо: «Я видел его письма и могу без колебаний заявить, что во всей книге нет ни тени таланта, ни малейшего проявления вкуса, правильности мысли или выражений; это вялая безжизненная писанина, и если бы автором ее был белый, то осмелюсь сказать, что известность его не продвинулась бы дальше книжной лавки».[458]

11 июля Гражданину бросили вызов несколько оппонентов, включая Христианина, возразившего, что если цепь бытия именно такова, какой ее рисует Гражданин, то есть

подразумевает существование высшей и низшей расы, то должна быть и граница, отделяющая низшую часть высшей расы от высшей части низшей. Поэтому если высшая и низшая расы существуют, то низшие белые и высшие черные должны различаться интеллектом и способностью к нравственному улучшению. Вообще-то я далек от мысли, что Гражданин представляет низшую разновидность белой расы; я бы даже сказал, что это весьма уважаемая личность. Однако же, принимая во внимание всё, что появляется под его именем, я бы не побоялся выставить против него вашего черного корреспондента, Густава Васу, и предоставить публике самой судить, кто же из них двоих имеет больше оснований именоваться человеком.

В подтверждение своей позиции Христианин цитирует Рэмси. 19 июля критики Гражданина – Бенезет мл., Человеколюбие, Мэтт. Добряк[459] и Христианин – получили от него ответный удар. О Христианине, он говорит: «Не стану ни завидовать этому джентльмену, развлекающемуся поучениями, кои выуживает из выступлений мистера Рэмси и Густава Васы, ни отрывать его от этого занятия… Даже если бы и решился я признать некоторые достоинства за Густавом Васой, Игнатием Санчо и прочими, это не больше доказывало бы равенство, нежели свинья, обученная приносить визитные карточки, письма и т. п., доказывала бы, что она уж более не свинья, а какое-то иное животное. Что же до желания Христианина выставить против меня первого из этих черных, могу лишь заверить, что мне не достанет ни любопытства, ни честолюбия, чтобы встретиться с ним или его приятелем; и коли принужден буду отклонить вызов, то под влиянием чувств, совершенно противоположным боязни».

Прямая атака на Рэмси и его друга Эквиано заставили 11 сентября и его самого броситься в бой. Укрывшись за именем Джорджа Фокса, основателя Общества Друзей, Рэмси высмеивает сравнение, к которому прибег в отношении Эквиано Гражданин: «Бедный Васа в облике свиньи вынужден придти в забеге последним». Но он не сомневается, что Эквиано и сам сможет постоять за себя в состязании с Гражданином. Даже скептик Гиббон, предполагает он, принял бы сторону Васы: «Вы задеты предложением выставить вас против Густава Васы. Было время, когда его предков равным образом оскорбило бы предложение быть выставленными против европейских дикарей. Что ж, «раз уж вы христианин… я не стану прибегать к вашим издевательским приемам или выражать малейшее сомнение в ваших дарованиях, которые я искренне уважаю, и предлагаю определить, кто же из вас ниже, с помощью вашего «любимого Гиббона», выслушав ваше и Васы самое разумное исповедование своей веры».[460]

Сам Эквиано решил не вступать с Гражданином в словесную дуэль, происходившую в Morining Chronicle, and London Advertiser во второй половине 1788 года. В это время его больше занимала публичная переписка с политиками, голосовавшими за запрещение работорговли, и к весне 1788 года, когда близилось открытие новой сессии парламента, Эквиано стал уже заметным участником аболиционистского движения. Рэмси желал, чтобы Эквиано еще активнее включился в движение, и в письме от 6 сентября 1788 года предлагает, чтобы он приветствовал каждого прибывающего члена парламента письменным обращением против работорговли. Неизвестно, принял ли Эквиано это предложение.[461]В ожидании возобновления законодательной борьбы в ходе предстоящей сессии парламента он втайне готовился расчехлить намного более грозное риторическое оружие в поддержку этого дела.

Глава двенадцатая

Делая свою жизнь

Эквиано напряженно следил за тем, как в течение 1788 года разворачивается аболиционистское движение, и по мере возможности поддерживал его в личном общении и в прессе. Он понимал, что истории раскаявшихся рабовладельцев, врачей и капитанов невольничьих кораблей постепенно перетягивают симпатии общества на сторону аболиционизма, видел, какое впечатление производят на законодателей яркие свидетельства о жестокостях работорговли, и не мог не заметить, как велик спрос на любые сведения о работорговле. Но самое главное, Эквиано осознал, что именно он мог теперь дать делу аболиционизма то, в чем оно нуждалось больше всего и чего так ждали читатели – историю от лица жертвы.

На протяжении долгих лет формировались связи Эквиано с аболиционистами – через дружбу с Рэмси, близость к Шарпу и участие в проекте по переселению черных бедняков. Последние месяцы он провел, защищая свою репутацию, утверждаясь в качестве участника