Читать «Повести монгольских писателей. Том первый» онлайн

взял красивую маленькую руку Ану, нащупал на большом пальце мозоль, образовавшуюся от тугой тетивы, молча поднес этот палец ко лбу и, объятый глубокой жалостью, на миг перестал слышать и видеть. Потом до него донесся голос Ану — тихий, ласковый:

— Мне привиделось, будто сидим мы подле костра в безлюдной степи, и нет при вас никого из наших воинов, только зайсаны. Один из них пристально смотрит на вас холодными глазами предателя. У меня от этого взгляда сердце захолонуло, а вы спрашиваете: «Чей же это сын сидит здесь у костра и делит с нами пищу?» Тут зайсан вдруг вскочил и кинулся на вас с ножом, я бросилась на убийцу, чтобы отвести занесенный над вами нож, и почувствовала, как холодное лезвие входит мне в сердце… И проснулась. — Ану замолчала, стыдливо прижалась к Галдану. В это время взгляд ее упал на маску с оленьими рогами, и она заговорила взволнованно, страстно:

— Для меня огромное счастье прильнуть к вашей груди, обнять вас. Каждое такое мгновение приносит мне невыразимую радость. Но я чувствую, что не дождаться нам мира и благополучия, и не увижу я больше моей прекрасной Джунгарии. И не хочу я попасть в руки маньчжуров, стать их рабыней. Не хочу видеть, как здесь, в урочище Зун-мод на реке Толе, будет разгромлена ойратская армия. Вот и велела я старому кузнецу сделать для моего скакуна маску. Помните, старый учитель когда-то рассказывал нам об одном древнем обычае: если храбрый воин в давние времена изъявлял волю победить или погибнуть в бою, он думал лишь о том, чтобы, пав бездыханным на поверженного врага, побыстрее превратиться в духа-хранителя своих родичей; перед битвой он надевал на своего коня маску оленя с серебряными рогами. Вот и я… сосредоточила все свои помыслы… Взгляну утром на красное солнышко, пока бьется во мне пылающее сердце и бурлит кровь, а закат встречу, превратившись в бесплотного духа, и буду охранять вас, не отдаляясь дальше, чем на локоть. — Голос ее дрогнул. — Давно хотела я сказать вам об этом, да слова не шли с языка. И только сейчас отважилась. Не вините меня, будьте снисходительны! — добавила Ану и, опустив голову, прижалась к Галдану.

Не положено чинить помехи человеку, принявшему такое решение. И Галдан не мог огорчить искреннее сердце Ану, охваченное высоким порывом. Он горячо обнял любимую, целовал ее пальцы, ласкал. Так сидели они, обнявшись, позабыв обо всех тяготах ойратского войска, о завтрашнем сражении, сулящем страдания, несравнимые с теми, которые пришлось им испытать. Они были сейчас одни в целом свете и всеми мыслями своими и чувствами принадлежали друг другу.

VI

Едва проступили на посветлевшем небе темные очертания гор, а Галдан и Ану в сопровождении тысяцких уже объезжали военный лагерь. Разведчики привели языка, и пленный подтвердил полученные еще с вечера сведения: Энх-Амгалан-хан наступает всей своей ратью и с пушками… Для большей безопасности по наружной стороне ойратского военного лагеря положили верблюдов со связанными ногами, образовав из них двойное кольцо. Расстояние между этими живыми кольцами обороны было невелико, и вражеские конники, перемахнув одно такое кольцо, уже не имели разбега, чтобы преодолеть следующее. Такая самооборона давала возможность вести сражение за пределами лагеря.

Приветствуя Галдана и его свиту, многочисленные постовые выкликали каждый свой клич. То и дело слышалось: «Журавль!», «Сова!», «Олень!», «Лось!». Такие кличи существовали издавна, и это было удобно. Когда на охоте или в походе воины располагались лагерем, заблудившемуся легко было найти стоянку или костер своих сородичей, поскольку на клич полагалось отвечать. Если в сражении воин выкрикивал родовой клич, находившимся поблизости родовичам надлежало немедленно оказать ему помощь. В наступлении все воины — десяток, сотня, тысяча или тьма — выкрикивали свой родовой клич.

Во всех десятках воины уже позавтракали и сменили охрану. Все знали, что огромное войско маньчжуров наступает по двум направлениям и что врагов вшестеро больше, чем ойратов; каждый понимал — в этой яростной битве поражение неизбежно. Но ойратские воины не боялись смерти: ведь мужчина рождается в юрте, а погибает в степи. Все витязи имели единое стремление сразить как можно больше врагов и пасть бездыханными на трупы. Каждый безошибочно знал свое место в боевом построении, умудренные опытом предводители десятков и сотники строго следили за порядком, и все до единого верили, что в сражении им поможет дух-хранитель их полководца.

Вместе с тысяцкими Галдан и Ану вернулись в свой шатер. Теперь они знали, что ни один из воинов не пал духом, не пришел в смятение. Из так называемой «кухонной юрты» военачальникам принесли чай в высоких серебряных кувшинах домбо, на тарелках — мясо, сушеный творог арул, пластинки сушеного сыра хурут и муку из поджаренных ячменных зерен. Сняв панцири и шлемы, все принялись за еду. Во время трапезы явились гонцы от разведки и сообщили, что пешие войска противника подошли близко к лагерю. При них пушки, и продвигаются они с большой осторожностью. Вскоре прискакал десятский с известием, что подступает вражеская конница. Галдан и тысяцкие обсудили, как вести оборонительный бой, когда и в каком месте атаковать неприятеля.

И вот по правую и по левую сторону от грозного черного бунчука четырех-ойратов появились знамена правого и левого крыла ойратской армии; протрубили общее построение. Сотня за сотней, без спешки и суеты, становилась в боевые порядки. Показались верховые, рысью приближавшиеся к лагерю. То были воины разведывательной и охранной службы. Навстречу воинам поскакал вестовой тысяцкого, дабы указать им их место в строю; всадники тут же разделились — одна группа пополнила резерв, другая выстроилась во фронт.

Дугой, приняв форму изогнутого лука, прямо на лагерь летела маньчжуро-китайская конница. Оба крыла ойратских всадников, построенные клиньями, получили от тысяцких приказ флангами вклиниться, разрубить лавину врага на части сразу в нескольких местах. Но, прежде чем ринуться на неприятеля, ойратские воины громко запели древний гимн четырех-ойратов; величественный напев потряс прозрачный утренний воздух; в этом гимне, созданном безымянным поэтом древности, звучали отвага и решимость погибнуть, но не покориться, не стать рабами. Галдан и Ану пели вместе со всеми.

Едва смолк этот суровый, трогающий душу гимн, как загудела раковина, подавая сигнал к атаке{84}, прокатился боевой клич маньчжуро-китайского войска, и сразу же замелькали, заблестели панцири и шлемы вражеской конницы, зацокали тысячи копыт, вздымая облака пыли. Вместе с маньчжурами шли воины восточных монголов, подняв пики и сабли против родственного им ойратского народа.

Всадники Галдана ринулись в контратаку, разрезая на части вражескую лавину. Восходящее солнце, прорвавшееся сквозь пыльную