Читать «Вся мировая философия за 90 минут (в одной книге)» онлайн

«Мою веру не может пошатнуть необыкновенно низкое состояние человека, потому что она не основана на том, что думает сам человек о человеке, а на том, что думает о человеке Бог».

Бердяев усматривает в христианстве двойственность по отношению к человеку. С одной стороны, человек — существо греховное, с другой — созданное по образу и подобию Божьему. В первом случае его свобода ущемлена, во втором — он есть вершина творения и призван к царствованию. Согласно Бердяеву, «существует соизмеримость между человеком и Богом в вечной человечности Бога». Без этой соизмеримости Бердяев не мыслит самой возможности откровения: «Откровение предполагает активность не только открывающегося, но и воспринимающего откровение». Философ верит в человечность Бога: «Это человек бесчеловечен, Бог же человечен. Человечность есть основной атрибут Бога. Человек вкоренен в Бога, как Бог вкоренен в человека».

Историческое откровение Бердяев считал вторичным по сравнению с откровением духовным. Он чувствовал, что существование христианства в своей исторической, то есть относительной, форме подходит к концу. Вопросы об отношении христианства к творчеству, культуре, общественной жизни требовали новых постановок и новых решений. Однако новая эпоха в христианстве выразилась главным образом в критике и предчувствиях. Со многими представителями русской религиозной мысли начала XX века Бердяева связывала надежда на то, что возможны продолжение откровения в христианстве, новое излияние Святого Духа. Философа обвиняли в ереси, но он не был с этим согласен, поскольку считал, что еретик — человек по-своему церковный, утверждающий свою мысль как ортодоксальную. Бердяев же никогда не претендовал на то, чтобы его религиозная мысль носила церковный характер: «Я просто искал истину и переживал как истину то, что мне открывалось».

Основной темой философа являлась тема творчества. Он отмечал, что постановка этой темы не была для него результатом философской мысли: «Это был пережитый внутренний опыт, внутреннее озарение». Бердяев говорит о том, что его тема творчества гораздо более глубокая, чем ее принято понимать. Ее рассматривают как культурное творчество (науку, литературу и искусство), а потому она «превращается в довольно банальный вопрос о том, оправдывает ли христианство творчество культуры».

Тема Бердяева совершенно иная: «Я совсем не ставил вопроса об оправдании творчества, я ставил вопрос об оправдании творчеством. Творчество не нуждается в оправдании, оно оправдывает человека, оно есть антроподицея. Это есть тема об отношении человека к Богу, об ответе человека Богу». Тему об отношении к человеческой культуре, к культурным ценностям и продуктам Бердяев считает вторичной. Его беспокоил вопрос об отношении творчества и греха, творчества и человека: «Я пережил период обостренного сознания греховности человека. И вошел в глубь этого сознания. То, вероятно, были моменты, наиболее близкие к православию». Каждый переживает тему греховности по-своему: для одних это — неизбежный момент духовного пути, для других — полная отдача себя этому со знанию и бесконечное, изматывающее углубление в него. В первом случае переживание греховности может предшествовать просветлению и возрождению, во втором — к ослаблению жизненной силы, к бесконечному сгущению тьмы. По Бердяеву, «переживание греховности, понятое как единственное и всеобъемлющее начало духовной жизни, не может привести к творческому подъему и озарению, оно должно перейти в другое переживание, чтобы произошло возрождение жизни». Как преодолеть подавленность и перейти к подъему? Этот вопрос всегда беспокоил философа. В традиционных книгах о духовной жизни обычно говорится о том, что просветление благодатью наступает после переживания человеком своей греховности и ничтожества и благодать эта исходит от Бога. Бердяев же задавался вопросом, может ли исходить благодатная сила от самого человека и может ли человек оправдать себя не только покорностью высшей силе, но и своим творческим подъемом. Философу было очень важно понять, что «творчество человека не есть требование человека и право его, а есть требование Бога от человека и обязанность человека». Иными словами, «Бог ждет от человека творческого акта как ответа человека на творческий акт Бога». Точно также Бердяев думает и о свободе: «Свобода человека есть требование Бога от человека, обязанность человека по отношению к Богу».

У Бердяева тема творчества входила в основную христианскую тему о богочеловечестве и оправдывалась богочеловеческим характером христианства: «Идея Бога есть величайшая человеческая идея. Идея человека есть величайшая Божья идея. Человек ждет рождения в нем Бога. Бог ждет рождения в нем человека». Именно на этом уровне, по мнению Бердяева, должен быть поставлен вопрос о творчестве. Мысль о том, что Бог нуждается в ответе человека посредством творчества, кажется философу необычайно дерзновенной, но без этого откровение богочеловечества кажется ему лишенным смысла: «…Божественная драма опрокинута в человеческую драму, то, что вверху, опрокинуто в то, что внизу».

«Творчество для меня не столько оформление в конечном, в творческом продукте, сколько раскрытие бесконечного, полет в бесконечность, не объективация, а трансцендирование… Творческий экстаз (творческий акт есть всегда экстаз) есть прорыв в бесконечность», — пишет Бердяев. Проблему нового религиозного сознания в христианстве философ видит именно в творчестве, для него это — проблема новой религиозной антропологии.

Бердяев снова задается вопросом, как от подавленности, вызванной переживанием греховности, перейти к состоянию подъема, и неожиданно для себя находит ответ: «…Сознание греховности должно переходить в сознание творческого подъема, иначе человек опускается вниз». По Бердяеву, тайна христианства не может исчерпываться тайной искупления: подавленность, раздвоенность и порабощенность преодолеваются в опыте творчества, в котором «раскрывается, что "я", "субъект", первичнее и выше, чем "не-я", "объект"». И все-таки философ считает творчество лишенным всякого эгоцентризма, поскольку в нем есть устремленность к тому, что выше человека: «Творческий опыт не есть рефлексия над собственным несовершенством, это обращенность к преображению мира, к новому небу, к новой земле, которые должен уготовлять человек. Творец одинок, и творчество носит не коллективно-общий, а индивидуально-личный характер. Но творческий акт направлен к тому, что имеет мировой, общечеловеческий, космический и социальный характер. Творчество менее всего есть поглощенность собой, оно всегда есть выход из себя. Поглощенность собой подавляет, выход из себя освобождает».

Озарение, связанное с темой творчества, Бердяев выразил в своей книге «Смысл творчества. Опыт оправдания человека». По его признанию, эта книга «написана единым, целостным порывом, почти в состоянии экстаза». Однако философ считает ее не самым совершенным, хотя и самым вдохновенным, произведением, но именно в ней впервые выражена его оригинальная философская мысль. В «Самопознании» же он сокрушается по поводу того, что не посвятил себя исключительно этой теме, отвлекаясь на другие, менее для него характерные. Бердяев связывает это со своей слабостью и неспособностью к систематическому развитию мысли. Наиболее совершенной он считает свою книгу «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики», в которой сделана попытка