Читать «Стратегия Московской Руси. Как политическая культура XIII–XV веков повлияла на будущее России» онлайн

центр объединения сил русских земель, такая задача не была исключительно сложной. Монастыри, сильно пострадавшие во время монгольского нашествия, стремительно возрождались, и за последующие 100 лет в русских землях возникло порядка 150 новых обителей. Русское монашество обладало важным преимуществом, недоступным в массе своей горожанам и военной аристократии: грамотностью и традицией письменного рассуждения о процессах и явлениях, происходящих в обществе. И если до перехода центра русской политической жизни на Северо-Восток и начала ее концентрации вокруг Москвы результаты этой грамотности оставались недостаточно востребованными, то теперь на фоне вызовов и угроз извне она оказалась необходимой для занятых своей повседневной жизнью горожан и представителей аристократического сословия. Русские люди начинают интересоваться духовной жизнью и читать книги, что им ранее было не особенно свойственно.

Создание образов и смыслов

Россия – это страна с самой богатой традицией литературы на национальном языке во всей Восточной и Северной Европе[279]. В ходе развития этой литературы, включая летописание, в церковно-монашеской была создана серьезная традиция интерпретации событий и создания на этой фактической основе абстрактных выводов о природе политической жизни народа. Русский историк начала XX в. Николай Ефимов пишет: «Теоретики государства проникались библейским правосознанием и на основании текстов Св. Писания комбинировали юридические системы»[280]. Мы видим, что главным методом национальной книжности уже на самом раннем этапе становится обращение к целостной системе символов и образов, основанной на идее об особых отношениях русского народа с Богом. Как пишет историк русской средневековой литературы, «признание „языка рускаго“ новым богоизбранным народом открывало путь для соотнесения собственной истории с историей „старого“ народа Божьего – ветхозаветного Израиля. Уже с XI в. книжники начинают сопоставлять прошлое и настоящее Руси с некоторыми сценами и пророчествами из Библии»[281]. Центральная идея – особая связь Русской земли с Богом, его покровительство и, вместе с тем, требовательное отношение к ее народу.

Выраженная, сначала подспудно, а в XIV–XV вв. напрямую, концепция отождествления Русской земли с Древним Израилем в наиболее сильной степени воздействует на нашу развивающуюся политическую культуру[282]. Обращение русских книжников к категориям, смыслам и сравнениям из Ветхого Завета для описания природы современных им или прошлых событий общественной жизни является основой всех доступных для изучения источников на протяжении развития русской государственности с момента принятия христианства. Уже «Повесть временных лет» буквально пестрит приложениями Св. Писания, из которого ее автором «черпаются сюжеты, внешняя облицовка, тон и обороты речи, материал для описаний и характеристик»[283]. Выдающийся русский литературовед Дмитрий Сергеевич Лихачев писал, что «познание в Древней Руси – это прежде всего словесное определение, словесный аналог, подобранный в Священном Писании или в существующей литературе для того или иного нового события, нового явления действительности. В религиозно-исторической перспективе такой подход основывался на убеждении, что Бог неизменен и, значит, может влиять на судьбы людей и народов, повторяясь в сходных ситуациях»[284]. Тем более что, как отмечает историк, «человек той эпохи не ощущал четкой грани между земным и небесным. Видимый глазом ход событий с его „злобой дня“ и кипением человеческих страстей причудливо сочетался с невидимой работой таинственного механизма осуществления Божьего промысла»[285].

На примерах сочинений религиозно-философского характера мы видим, что «в русской литературе того времени понятия „хрестьянство“ и „словесное стадо христовых овец“ (последнее – образ библейский) – понятия не абстрактные, относящиеся ко всему христианскому миру (пусть „греческого закона“), а указание на русский народ»[286]. Первый выдающийся религиозный философ Киевской Руси митрополит Илларион, желая в «Слове о законе и благодати» (между 1037 и 1050 гг.) возвеличить Владимира Святого и Ярослава Мудрого, сравнивает их с Давидом и Соломоном. Тем более что такой способ донесения своих мыслей русскими книжниками имел и ярко выраженную политическую причину: «Библейская история больше льстила тогдашнему патриотическому чувству, чем история Византии, и чертами сходства с ее деятелями дорожили скорее, нежели подобием босфорским автократам»[287]. Русская религиозно-политическая философия, таким образом, с самого начала стремилась к освобождению от чрезмерного влияния со стороны Византии в пользу поиска основы для сугубо самостоятельной идентичности нашей государственности.

Сложные отношения Русской земли с Византией хорошо исследованы в отечественной и зарубежной историографии, а их природа характеризуется цитатой из летописи «суть Греции льстиви и до сего дни»[288]. При этом вплоть до середины XV в. русские земли и князья сохраняют традицию назначения или утверждения митрополита Киевского и всея Руси именно Константинопольским патриархом. Отчасти это связано с политическими причинами – общим желанием сохранить независимость настоятеля Церкви от светских властей, что давало ему большие политические возможности. Известно, например, что уже при Василии Дмитриевиче (т. е. в первой четверти XV века) митрополиты-византийцы Киприан и Фотий не раз помогали Москве улаживать конфликты с Литвой[289]. Отчасти традиция принимать митрополита из Константинополя была связана с конкуренцией между княжескими домами и городскими общинами Русского Северо-Востока, при которой было проще согласиться на назначенца из Византии, а не спорить бесконечно по поводу русских кандидатов. Но в еще большей степени – это проявление нашей политической культуры, не склонной к резким революционным решениям и предпочитающей искать опору в естественном ходе событий. В 1448 г. великий князь Василий II Васильевич (Темный) отказывается от дальнейшего покровительства константинопольского патриарха под влиянием особых обстоятельств. Во-первых, к тому времени Москва уже полностью стабилизировала свое лидирующее положение среди других Русских земель. Во-вторых, народ и клир в 1441 г. отвергли митрополита Исидора, вернувшегося с Ферраро-Флорентийского собора в звании легата Римского престола и с поручением организовать объединение Православной и Католической церквей.

Мы видим, что на протяжении первых 400 лет своего развития (XI–XV вв.) русская религиозная философия устойчиво использует сравнения и аналогии из Ветхого Завета не в оправдание уже готовой концепции, но формирует и порождает эту концепцию применительно к меняющимся внешнеполитическим условиям. Русская политическая идеология не является продуктом целостного государственного замысла, который затем было бы «поручено» соответствующим образом оформить в жанре религиозно-философских сочинений. Она формируется в ходе сложного и длительного процесса, в центре которого – познание своего места в мироздании через особые отношения с Богом. Присущие Библии сравнения и истолкования становились интегрированными в русское политическое сознание и определяли оценки взаимодействий внутри общества, а также, что важно для нас, взаимодействия с другими этнообщественными системами. Иными словами, того, как русские люди видели причины и последствия своих отношений с иноземными государствами. В отношениях с другими народами объявлявшаяся богоизбранной Русская земля «именно в этом качестве противопоставлялась своим степным соседям, западным католикам, а в последующие века – татаро-монгольским поработителям»[290].

Постепенно библейское