Читать «Тучи идут на ветер» онлайн

Глядя вслед казакам, ощупывал недоверчиво вшитые на живую нитку есаульские погоны.

В чулане загремело порожнее ведро. Чалов откинул полу кожуха.

— Всхрапнуть человеку не дают за кои сутки, прямо напасть…

В черный проем просунулось золотопогонное плечо. Табунщик закусил язык. Сполз торопливо с нар, обшаривал складки под ремнем. «Эка, птица важная… Хлеще надышнего… Есаул!»

— День добрый, честной народ.

Простуженный, хриплый голос, но добрый, без лютой строгости и рыка.

— Спасибо на добром слове, вашбродь, — осмелился не по уставу отозваться табунщик, неловко переступая по земляному полу ногами в шерстяных носках.

— Чалов?!

Крепкие руки есаула встряхнули одуревшего казака.

— Осип Егорыч, не угадываешь?

Хитрил Чалов: и лицо, и голос теперь признал. Отводя глаза, силился улыбнуться.

— Оно, конечно… Как не у гадать? Сколько годов, и запамятовать навовсе можно.

Борис обрадовался неожиданной встрече.

— Хитер ты, Чалов. А ежели мы вот так…

Винтовку приставил к стенке. Шинель и папаху с шарфом повесил на крюк, вбитый у порога в простенке. В гимнастерке без погон, распояской, улыбаясь простовато, подошел с протянутыми руками.

— В таком чине не откажешься?

Чалов недоверчиво щурился, руку тряс с излишним усердием.

— Присаживайтесь вота, — приглашал он, вытаскивая из-под стола лавку. — И величать теперь вас не знаю как…

— Борисом и зови. Ай забыл?

— Как можно. Ить не один год маету гнули вместе.

— Это ты вправду баишь.

Борис сел на лавку, упер набрякшие с холоду руки в расставленные колени, внимательно оглядывал табунщика. Все то же обугленное от солнца и морозов рябое лицо, серая нечесаная куделя на голове.

— И время тебя обходит, Осип Егорыч… Не стареешь.

— А из чего нам стареть, скажите на милость? Кони да степь. Людей месяцами не встречаешь. Оттого и спокойствие душевное имеем. От их, людей, вся коловерть…

— Блаженный ты, Чалов. Ужели не чуешь, земля под ногами начинает тлеть? Паленым попахивает.

— А кто тому виноватый?

— Уж не мы ли с тобой?

— Знамо, не мы. Лапотнику, москалю, своей земли мало. На Дон, на исконные казачьи земли зарится.

Схлынула радость от нежданной встречи. Жесткая складка залегла в уголках губ. Понимал: не сам Чалов высказывается, обездоленный, одичавший в глухой степи, — говорит казачья спесь. Ему, Борису, — силой доводилось иной раз осаживать в нем ее, вздыбленную, оскаленную, как дикая лошадь. А где-то рядом со спесью уживалось душевное. Не стерлась в памяти та давняя масленица…

— К чему, ваше благородие, усмешку имеете? Ежели оно не секрет…

Борис, растирая нос, качал головой.

— Вспомнилось, как ты с кулачек от церкви волок меня до хаты… Глаза целые, а след от тех пор на горбине красуется. Особо, когда выпью, нос краснеет, а шрамик белым остается. Ловко атаман Филатов звезданул. Позабыл, поди, а?

— Как же… И такое случалось…

Стараясь для высокого гостя, Чалов завозился возле печки. Раздувал огонь — подогреть калмыцкий чай. Борис осторожно выведывал:

— Сдавна тут, на Ремонтном? Не знал. К тебе, на старый наш зимник, хотел завтра добраться. Охота повидать места…

— А я теперь зимую тут, — отозвался Чалов, подкладывая в огонь кизяки. — На лето опять восвояси. Зараз там Борода один распоряжается.

— Живой?

— А что ему подеется?

Наклонившись, Борис выхватил из печи жаринку, перекидывал ее на ладонях, остужал.

— Покойный Сергей Николаевич ходил в больших барышах. А этот, не знаю… Наследник-то. По столицам все прохлаждался, рук к хозяйству не прикладывал. Хотя и времена нонешние не таковские…

— При покойном куда-а бывало, — вздохнул Чалов. — Наполовину никак поубавилось. А всему разор — война. Каждый год подчистую косяки выгребает.

Спросил Борис между прочим, будто к слову пришлось:

— Днем с огнем небось не сыщешь ремонтных лошаков по зимникам. Али задержались кое-где?

Не чуял подвоха матерый табунщик, но ответил уклончиво:

— Оно и вправду, пошукать еще…

Разливал он по деревянным калмыцким чебучейкам душистый бурьянный отвар, забеленный молоком. Мимо замороженных оконцев со степи проскакала лошадь. Бег оборвался возле двери. Построжавшими глазами Чалов поглядел на гостя.

— Один… Кого принесло.

— Из моих, наверно… — успокоил Борис.

В мазанку влетел Мишка.

— Спину, гад, показал… Попов! — выпалил он. — Чуяло мое сердце. А вы верили ему…

Борис потянул с крюка папаху, шинель. Если Ефремка пристал к разъезду хорунжего, прлбеды для Красносельского; нарвется сразу на казачью