Читать «Собрание сочинений в одном томе» онлайн
Владимир Высоцкий
Страница 88 из 158
«„Не бросать“, „Не топтать“…»
«Не бросать», «Не топтать» —Это можно понять!Или, там, «Не сорить», —Это что говорить!
«Без звонка не входить» —Хорошо, так и быть, —Я нормальные неУважаю вполне.
Но когда это не —Приносить-распивать, —Это не не по мне —Не могу принимать!
Вот мы делаем видЗа проклятым «козлом»:Друг костяшкой стучит —Мол, играем — не пьем.
А красиво ль — втроемРазливать под столом?Или лучше — втроемЛезть с бутылкою в дом?
Ну а дома жена —Не стоит на ногах, —И не знает онаО подкожных деньгах.
Если с ночи — молчи,Не шуми, не греми,Не кричи, не стучи,Пригляди за детьми!..
Где уж тут пировать:По стакану — и в путь, —А начнешь шуровать —Разобьешь что-нибудь.
И соседка опять —«Алкоголик!» — орет.А начнешь возражать —Участковый придет.
Он, пострел, все успелВон составится акт:Нецензурно, мол, пел.Так и так, так и так:
Съел кастрюлю с гусем.У соседки лег спать, —И еще — то да се,Набежит суток пять.
Так и может все бытьЕсли расшифроватьЭто «Не приносить»,Это «Не распивать».
Я встаю ровно в шесть,Это надо учесть, —До без четверти пятьУ станка мне стоять.
Засосу я кваскуИногда в перерыв —И обратно к станку,Даже не покурив.
И точу я в тоскеШпинделя да фрезы, —Ну а на языке —Вкус соленой слезы.
Покурить, например…Но нельзя прерывать, —И мелькает в умеМоя бедная «мать».
Дома я свежий лукНа закуску крошу,Забываюсь — и вслухЭто произношу.
И глядит мне сосед —И его ребятня —Укоризненно вслед,Осуждая меня.
<Между 1970 и 1978>«Стареем, брат, ты говоришь…»
Стареем, брат, ты говоришь.Вон кончен он, недлинныйСтаринный рейс Москва — Париж, —Теперь уже старинный.
И наменяли стюардессИ там и здесь, и там и здесь —И у французов, и у нас, —Но козырь — черва и сейчас!
Стареют все — и ловелас,И Дон-Жуан, и Грей.И не садятся в первый классСбежавшие евреи.
Стюардов больше не берут,А отбирают — и в Бейрут.Никто теперь не полетит:Что там — Бог знает и простит…
Стареем, брат, седеем, брат, —Дела идут, как в Польше.Уже из Токио летят.Одиннадцать — не больше.
Уже в Париже неуют:Уже и там витрины бьют,Уже и там давно не рай,А как везде — передний край.
Стареем, брат, — а старикамЗдоровье кто утроит?А с элеронами рукамРаботать и не стоит.
И отправляют нас, седых,На отдых — то есть бьют под дых!И все же этот фюзеляж —Пока что наш, пока что наш…
<Между 1973 и 1978>«Муру на блюде…»
Муру на блюдедоедаю подчистую.Глядите, люди,как я смело протестую!Хоть я икаю,но твердею, как Спаситель, —И попадаюза идею в вытрезвитель.
Вот заиграла музыка для всех —И стар и млад, приученный к порядку,Всеобщую танцуют физзарядку, —Но я рублю сплеча, как дровосек:Играют танго — я иду вприсядку.
Объявлен рыбный день — о чем грустим!Хек с маслом в глотку — и молчим, какрыбы.Не унывай: хек — семге побратим…Наступит птичий день — мы полетим,А упадем — так спирту на ушибы!
<Между 1976 и 1978>«В Азии, в Европе ли…»
В Азии, в Европе лиРодился озноб —Только даже в опереКашляют взахлеб.
Не поймешь, откуда дрожь — страх ли это, грипп ли:Духовые дуют врозь, струнные — урчат,Дирижера кашель бьет, тенора охрипли,Баритоны запили, <и> басы молчат.
Раньше было в опереСкладно, по уму, —И хоть хору хлопали —А теперь кому?!
Не берет верхних нот и сопрано-меццо,У колоратурного не бельканто — бред, —Цены резко снизились — до рубля за место, —Словом, все понизилось и сошло на нет.
Сквозняками в опереДует, валит с ног,Как во чистом во полеВетер-ветерок.
Партии проиграны, песенки отпеты.Партитура съежилась, <и> софит погас,Развалились арии, разошлись дуэты,Баритон — без бархата, без металла — бас.
Что ни делай — всё старо, —Гулок зал и пуст.Тенорово сереброВытекло из уст.
Тенор в арье Ленского заорал: «Полундра!» —Буйное похмелье ли, просто ли заскок?Дирижера Вилькина мрачный бас-профундоЧуть едва не до смерти струнами засек.
<До 1978>«Мажорный светофор, трехцветье, трио…»
Мажорный светофор, трехцветье, трио,Палитро-партитура цвето-нот.Но где же он, мой «голубой период»?Мой «голубой период» не придет!
Представьте, черный цвет невидим глазу,Все то, что мы считаем черным, — серо,Мы черноты не видели ни разу —Лишь серость пробивает атмосферу.
И ультрафиолет, и инфракрасный,Ну, словом, все что чересчур — не видно, —Они, как правосудье, беспристрастны,В них все равны, прозрачны, стекловидны.
И только красный, желтый цвет — бесспорны,Зеленый — тоже: зелень в хлорофилле, —Поэтому трехцветны светофоры<Для всех> — кто пеш и кто в автомобиле.
Три этих цвета — в каждом организме,В любом мозгу — как яркий отпечаток, —Есть, правда, отклоненье в дальтонизме,Но дальтонизм — порок и недостаток.
Трехцветны музы — но как будто серы,А «инфра-ультра» — как всегда, в загоне, —Гуляют на свободе полумеры,И «псевдо» ходят как воры в законе.
Всё в трех цветах нашло отображенье —Лишь изредка меняется порядок.Три цвета избавляют от броженья —Незыблемы, как три ряда трехрядок.
<До 1978>«Возвратятся на свои на круги…»
Возвратятся на свои на кругиУраганы поздно или рано,И, как сыромятные подпруги,Льды затянут брюхо океана.
Словно наговоры и наветы,Землю обволакивают вьюги, —Дуют, дуют северные ветры,Превращаясь в южные на юге.
Упадут огромной силы токиСо стальной коломенской версты —И высоковольтные потокиСтанут током низкой частоты.
И взовьются бесом у антенны,И, пройдя сквозь омы, — на релеДо того ослабнут постепенно,Что лови их стрелкой на шкале.
…В скрипе, стуке, скрежете и гудеСлышно, как клевещут и судачат.Если плачут северные люди —Значит, скоро южные заплачут.
<До 1978>«У профессиональных игроков…»
У профессиональных игроковЛюбая масть ложится перед червой, —Так век двадцатый — лучший из веков —Как шлюха упадет под двадцать первый.
Я думаю — ученые наврали —Прокол у них в теории, порез:Развитие идет не по спирали,А вкривь и вкось, вразнос, наперерез.
<До 1978>I