Читать «Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой» онлайн

Дарсоно дочитал письмо, сложил его. Все вздыхают, переглядываются. Уже перевалило за одиннадцать, но никто не знает, который час, для печали не существует ни времени, ни пространства.

— А вот письмо для Зайнаб, — говорит Дарсоно.

— Распечатай, мас, — просит Патима, и в глазах ее вспыхивает злой огонек. — Знаешь, мас, когда брат Аман стал бечаком, она сразу с ним порвала. Бедный братец Аман! Стерпеть такое оскорбление от любимой девушки!

Дарсоно рассеянно слушает, поглощенный какой-то мыслью.

— Она даже здороваться с ним перестала, — продолжает Патима, — делала вид, будто не замечает. И как только мог братец Аман полюбить такую! Не надо отдавать ей письмо, — решительно заявляет Патима и уже тише добавляет: — Не надо! Пусть не касаются ее грешные руки этого письма, хотя братец Аман по-прежнему ее любит. Лучше я перескажу ей то, что он написал, на словах. Тогда, по крайней мере, ее не будет всю жизнь мучить совесть.

— Но ведь это… последняя его воля, — говорит Дарсоно.

— Хасан, ложись спать, — командует Патима. — И ты, Мими, тоже. А мы с масом Дарсоно дождемся сестрицу Аму.

Когда дети ложатся на свой лежак, Дарсоно тихо повторяет:

— Ведь это его последняя воля.

— Послушай меня, братец. Зачем огорчать Зайнаб? Как раз сегодня у нее свадьба. Она выходит за моряка из голландского флота.

— А кто она, эта Зайнаб?

— Она была у Амана машинисткой в отделе Народного благосостояния во время республики.

Вдруг издалека доносятся крики. Патима и Дарсоно прислушиваются. Хасан соскакивает с постели и подбегает к ним.

— Я боюсь, — говорит он.

— Чего ты боишься? — ласково спрашивает Дарсоно.

Но Хасан молчит, лишь прижимается к Дарсоно. Крики все ближе и ближе.

— Это мама, — говорит Патима. — Бедная! С каждым днем ей все хуже.

— Аман! Сааман, сыночек! Где же ты? Все вруны! Все мошенники! Я им покажу! Пусть лучше не шутят со мной!

— Да, это матушка, — мрачно произносит Дарсоно.

— Мас, — робко спрашивает Патима, — а нет такого лекарства, чтобы ее вылечить?

Дарсоно с жалостью смотрит на Патиму.

— Не знаешь, мас?

— Знаю, только не скажу.

— Значит, ты хочешь, чтобы она навсегда осталась такой?

— Лекарства этого ни за какие деньги не купишь.

— Ну что же это за лекарство, скажи!

— Смерть. Вот что это за лекарство. Патима с ужасом смотрит на Дарсоно.

А с улицы между тем несутся отчаянные вопли Амилы. Все ближе, ближе. Угрозы, проклятья, ругательства врываются в ночное безмолвие.

— Это мама! — вскрикивает Хасан.

— Иди ложись, милый. И ничего не бойся!

Хасан бредет к своей постели, ложится и начинает плакать, тихо, жалобно — ведь он лишился главной опоры в жизни, потерял любимого старшего брата. Какое-то время Дарсоно и Патима прислушиваются к его всхлипываньям, затем Патима не выдерживает и тоже принимается плакать.

— Братик мой! Братик! — шепчет она сквозь слезы. Подбегает к Хасану и крепко его обнимает.

В этот момент распахивается дверь и в дом входит Амила с увесистой палкой в руке.

— Будьте вы прокляты! — Она подбегает к столу и разбивает светильник.

Пламя перекидывается на стену и, вырвавшись на волю, начинает бушевать.

— Пожар! — пронзает ночную тишину тоскливый крик.

11. КАЗНЬ

Камера, обычно по ночам окутанная непроглядной тьмой, ярко освещена. Лампа в пятьдесят ватт горит с шести часов вечера, а сейчас уже около пяти утра. Сааман узнает время по ударам колокола, в который бьет часовой.

В тюрьме стоит необычная для этого часа тишина. Как правило, в пять утра распахиваются все двери, и арестанты — уголовники, политические и военнопленные — сражаются за право окатиться несколько раз грязной водой из бочки. Но сейчас пока камеры все закрыты. Тишина, мертвая тишина. Как в гробу.

Не слышно и караульного, который обычно будит пеньем заключенных. В воздухе витает смерть. Тюрьма погружена в молчание. Каждый думает о своей жизни и о жизни вообще. Тишина. Мертвая тишина. Не слышно даже призыва на утреннюю молитву.

Сааман совершенно спокоен. На лице его ни тревоги, ни раскаяния. Он пишет письмо и размышляет вслух:

— Об одном лишь я жалею, — что убил родного отца, хоть это и было моим долгом.

Сааман то и дело задумывается, и тогда его еще юный лоб бороздят морщины.

«Все люди смертны, — пишет Сааман. — И единственное, что я могу сделать, это достойно принять свою смерть.

Юлиати! Зайнаб Юлиати! Я помню, какое у тебя было лицо, когда мой бечак перевернулся, налетев на двуколку; ты побледнела, как воск. А потом сказала, что будешь моей женой. Я хорошо это помню. Но ты нарушила свое обещание, которое дала по собственной воле, о котором я совсем не просил».

Перо застывает у Саамана в руке.

— Да что это я душу себе растравляю, — произносит он вслух и долго сидит, впав в раздумье. Но тут принимается стрекотать его друг сверчок. Сааман заглядывает под койку и ласково произносит:

— Друг, ты мне желаешь счастливого пути? Спасибо тебе. — Сааман грустно улыбается.

Сверчок вылезает из-под койки, прямо на ногу Сааману. Сааман осторожно берет сверчка и подносит к щеке.

— Ты голоден, друг? Но рис принесут в семь. А сейчас еще только светает. Со вчерашнего дня ничего не осталось. Ни зернышка! Очень жаль мне тебя. Но погоди. Придет сюда на мое место другой человек и будет кормить тебя досыта.

Сааман сажает сверчка на койку и опять берется за перо. И опять словно само собой движется перо, как бы независимо от сознания Саамана, от его чувств.

«Я знаю, ты вышла замуж, и у тебя уютно на роскошной никелированной кровати с шелковыми подушками. А я сижу в камере, дрожа от холода. Ты наслаждаешься теплом и уютом, как будто этот мир всего лишь большая, нагретая солнцем лужа…»

Перо останавливается. На исписанном листке бумаги резвится сверчок. Сааман смотрит на него и всей грудью вдыхает прохладный утренний воздух. Вдруг он встает и начинает ходить по камере.

— Я скоро свалюсь под столбом, где расстреливают приговоренных. Как просто, в сущности, умереть! Да и отправить человека на тот свет не так уж трудно!

Сааман останавливается в углу камеры и хлопает рукой по стене.

— Помни, стена, — говорит он, — что однажды к тебе прижался человек по имени Сааман, которому суждено через два часа умереть. Молчишь? Ты всегда будешь молчать, до самого конца света. И все же я тебе благодарен, стена.

Сверчок призывно стрекочет. Сааман оборачивается и говорит:

— Не принесли риса, приятель, мне нечем тебя накормить. — Сааман подходит к двери, осторожно открывает волчок, прислушивается. Все тихо — как