Читать «Русская земля. Между язычеством и христианством. От князя Игоря до сына его Святослава» онлайн

Устройство Ольгой княжеских сел положило начало формированию на Руси частновладельческой княжеской вотчины. В.О. Ключевский проницательно заметил, что «самая идея о праве собственности на землю, о возможности владеть землею, как всякою другою вещью, вытекла из рабовладения... Эта земля моя, потому что мои люди, ее обрабатывающие, — таков был, кажется, диалектический процесс, с которым сложилась у нас юридическая идея о праве земельной собственности»[238].

В третьей четверти X в., при княгине Ольге, земледелие в Русской земле сделало заметные успехи. В общинных хозяйствах и княжеских селах появились излишки зерна. От Льва Диакона узнаем, что князь Святослав добивался (и добился) у греков разрешения для русских купцов привозить в Константинополь хлеб на продажу.

В исторической литературе высказывалось мнение, что в число государственных мероприятий Ольги следует внести отмену полюдья, ибо начиная с этого времени источники больше не упоминают объездов русскими князьями подвластных земель. Однако этому предположению противоречит обилие местностей, связанных с Ольгиным именем: пускай и не все они расположены в действительных границах Русской земли середины X в., но едва ли их распространение получило бы такой широкий географический размах, будь Ольга домоседкой. Всего вероятнее, что родоплеменной обычай полюдья исчез не благодаря чьему-то волевому решению, а вследствие постепенного изменения самого строя древнерусской жизни.

Глава 5

КРЕЩЕНИЕ ОЛЬГИ

Знакомство Ольги с христианством

 Принятие Ольгой христианства было в первую очередь большим духовным событием ее личной жизни, «яко возлюби свет, а тьму остави», по слову летописца. Но не в меньшей степени это было событием историческим. Благодаря неиссякаемому интересу историков к данной теме, сегодня мы вполне отчетливо видим, что крещение Ольги находилось в самой тесной связи как с частными вопросами международной политики, так и с общей судьбой христианства в Восточной Европе. Согласовать между собой интимно-духовный и исторически значимый планы этого переломного момента Ольгиной биографии — давняя задача науки, и ее возможности в этом направлении еще далеко не исчерпаны.

Детство Ольги прошло на земле Дунайской Руси, защемленной между языческой печенежско-венгерской степью и христианской Болгарией. Родители ее были язычниками. О ее матери предание прямо утверждает, что она была некрещеной[239]; то же самое можно сказать и об Ольгином отце, тутраканском князе «от рода русского», — хотя бы по тому факту, что он не затруднился выдать дочь за язычника Игоря.

Всю первую половину своей жизни Ольга, несомненно, придерживалась языческих верований «русского» толка. Летопись вкладывает в ее уста фразу: «Аз погана есмь». И все же мы вправе предполагать довольно раннее знакомство Ольги с христианством. Весьма вероятно, что по достижении ею возраста «учения» (семи-восьми лет) она была отдана на воспитание в Плиску/ Плесков, где, согласно сведениям древнерусских летописей, ее и застали сваты Игоря. Может быть, тутраканские князья держали в Плиске свой двор, может быть, Ольгу пристроили ко двору какой-нибудь знатной болгарской боярыни — ничего достоверного об этом периоде ее жизни мы не знаем. Однако нельзя обойти вниманием то обстоятельство, что в первой трети X в. Плиска была одним из духовных центров Болгарии, где трудились многие продолжатели дела Кирилла и Мефодия. И стало быть, свои первые, пускай и самые поверхностные впечатления о христианстве Ольга почерпнула через восприятие кирилло-мефодиевской традиции. Можно даже представить, что с ней велись просветительские беседы с целью предуготовить ее к обращению. Но родительская воля распорядилась иначе. Юным подростком, почти совсем еще девочкой Ольга была привезена в Киев.

Христианство в Киеве в первой половине X в.

Христианское влияние тут было не столь всеобъемлющим, как в Плиске, но все же весьма ощутимым. К концу 30-х — началу 40-х гг. X в. молодая киевская Церковь уже имела сложную, насыщенную событиями историю. В первые десятилетия своего существования Русская земля относилась к той области Восточной Европы, которая была вовлечена в сферу влияния византийского православия. Регулярные культурные и торговые обмены между Русью и Византией наладились не позже второй половины IX в. Приблизительно в то же время византийские писатели начинают отмечать случаи более или менее массового крещения русов, а Константинопольский патриархат основывает где-то в Таврике «Русскую митрополию».

 Непосредственное воздействие на русов «греческой веры» отчасти сохранилось и в первой половине X в. Однако прослеживается оно уже не так отчетливо и в основном по археологическим находкам. Среди небольшого числа нательных крестов, найденных на территории Древней Руси в погребениях этого времени, особую группу образуют кресты довольно своеобразной формы — с расширяющимися концами, вписанные в круг. В Византии этот христианский символ известен с конца IV в., а в Северном Причерноморье вписанные в круг кресты появились на рубеже VIII—IX вв., когда их изображения стали наносить на престолы херсонских храмов[240].

Разумеется, из одного факта заимствования русами византийских предметов культа нельзя вывести заключения, что в первой половине X в. киевские христиане строго придерживались вероучения и обрядности Греческой Церкви. Еще более опрометчиво было бы на этом основании утверждать, что русское духовенство в Киеве поставлялось византийскими церковными властями и находилось у них в подчинении. То, что мы знаем об истории «Русской митрополии», заставляет думать как раз обратное. Ее юридическое оформление состоялось между 860 и 866 гг. при участии тогдашнего константинопольского патриарха Фотия, который и поставил первого «русского» епископа, по всей вероятности грека. Митрополичья кафедра, скорее всего, разместилась в городе Русия (Руссия), на берегу Керченского пролива[241]. В ведении «Русской митрополии» первоначально находились епархии Черноморско-Азовской Руси, а после захвата таврическими русами Киева — и Среднее Поднепровье. Согласно церковному уставу Льва VI («Постановление императора Льва Мудрого о порядке престолов церковных, подлежащих патриарху Константинопольскому»), на рубеже IX—X вв. Русская Церковь числилась 61-й митрополией Константинопольского патриархата.

Но затем она вдруг выпадает из поля зрения духовных и светских властей Византии[242]. И уже в книге Константина Багрянородного «О церемониях византийского двора», где имеется перечень митрополий, архиепископств и епископств, подчиненных константинопольскому патриарху, «Русской митрополии» нет[243].

Хронологически этот разрыв совпал с захватом Киева вещим Олегом и началом «русино-моравского» этапа в истории Русской земли. Только ли хронологически? Не было ли между обоими событиями исторической взаимообусловленности?

 Мы должны ответить утвердительно на этот вопрос, однако не в том смысле, что язычник Олег уничтожил или загнал в подполье киевских христиан, как думал, например, Карташев[244]. Археологический материал из древнерусских погребений свидетельствует о поступательном развитии христианства в Русской земле на протяжении всей первой половины X в., без каких-либо перерывов и катастроф[245]. Временное вхождение Русской земли в состав державы «светлых князей» имело для киевской Церкви то значение, что приобщило ее к духовному наследию солунских братьев.

Кирилло-мефодиевская традиция и древнерусское христианство

 Проповедь Кирилла и Мефодия заронила в славянскую почву идею единой всемирной Церкви. Славянским апостолам и их ученикам была абсолютно чужда мрачная идеология теократической империи, с ее догматической нетерпимостью, церковным авторитаризмом и насильственной национально-культурной нивелировкой. Церковное единство мыслилось ими в духе подлинной соборности, как единство в многообразии, достигаемое через свободное духовное творчество национальных Церквей. Создание славянской грамоты и литургии на славянском языке, подготовка славянского духовенства и активная переводческая деятельность навсегда обеспечили славянским народам неповторимую культурную самобытность и равноправное положение в христианском мире.

Не отвергая духовного авторитета Константинополя и Рима, славянские просветители решительно противились всяким попыткам подчинить жизнь молодой славянской Церкви окостенелой религиозной или теократической доктрине. Их естественными союзниками в этом были приверженцы идейно-религиозных течений, не укладывавшихся в рамки жесткой ортодоксии.