Читать «Господи, напугай, но не наказывай!» онлайн

Нашим радушным хозяином оказался Альберт Иванович Иванов, завсектором отдела административных органов ЦК, надзиравшего за деятельностью правоохранительных служб страны. Мягко прикрыв за собой дерматиновую дверь, омбуд-смен подошел к рабочему столу, нажал кнопку на переговорном устройстве и повелел кому-то его не беспокоить. Затем повернулся к нам с демократической улыбкой, которая тут же навсегда исчезла с его честного партийного лица. Вместо нее лицо изобразило номенклатурную усталость. Давид Маркиш представил нас, изложил цель визита и протянул письменное обращение, которое товарищ Иванов, не читая, демонстративно отложил в сторону со словами: «Никакие групповые жалобы мы рассматривать не будем. Прекратите писать. Это не предусмотрено процедурой. Вы подавали в ОВИР личные заявления — вот с личными вопросами и обращайтесь». «А мы и обращаемся к вам с сугубо личными проблемами, — возразил я. — Я уверен, Альберт Иванович, что вы в глубине души хорошо понимаете наши мотивы, иначе вы не пригласили бы нас в свой кабинет в качестве представителей этих людей. Разумеется, у каждого из десятков людей, которые сейчас стоят под вашими окнами, своя беда, свои дети, которым нечего есть, но нас объединяют общая цель и общая надежда на справедливое и человечное решение наших проблем. Уверяю вас, что, если бы вы даже нашли время и выслушали каждого из них, их жалобы отличались бы только трагическими деталями».

«Но ваши жалобы часто не соответствуют реальным фактам. Вот, например, — Иванов повернулся к Александровичу, — мне докладывали, что ваше дело еще рассматривается, и окончательного решения по нему пока не принято. А вы, вместо того, чтобы набраться терпения, подписываете и рассылаете письма министрам и президентам с клеветой на нашу страну».

— Если дело обстоит так, как вы говорите, то замначальника ОВИРа подполковник Овчинников превысил свои полномочия, объявив мне, что моей семье в выезде отказано, — ответил Александрович. — Поймите, мы все не чувствуем себя в этой стране в безопасности, а когда люди чувствуют общую опасность, они действуют сообща. В Риге арестована моя племянница. Вместо того, чтобы выдать ей визу, ее судили и отправили в лагерь. У кого из нас есть гарантия, что завтра это не случится с нами? Есть древняя еврейская поговорка, которую я слышал еще от моего деда: «Кричать надо до того, как чашка разбита».

— Мы никого не держим. Хотите уезжать — скатертью дорога, — подытожил товарищ Иванов. — Но в каждой стране соблюдается про-це-ду-ра. И вы должны с этим считаться. Единственное, что может навредить вам и вашим семьям, — это групповые действия. Участвуя в таких акциях, всяких там демонстрациях и пресс-конференциях, вы легко соскальзываете за границы закона, а если в дело вмешались правоохранительные органы, вам уже никакая Голда Меир не поможет. Так и передайте вашим друзьям. — Альберт Иванович мотнул головой в сторону окна.

Он не преувеличивал. Оригиналы писем, как правило, опускались в почтовый ящик по всей форме, но оседали не на рабочем столе адресатов, а в личных делах отправителей. Зато копии пересекали границу в карманах западных журналистов, дипломатов, туристов, конгрессменов и даже школьников. Одного такого письма было достаточно для применения к автору или подписанту политической статьи.

«Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко», — торжествовал Великий Инквизитор, выдавливая из-под сводов тюремной камеры последние проблески надежды. Он был раздражен тем, что Кто-то пришел ему мешать. Мешать вести нас, малосильных, порочных, неблагодарных и ничтожных бунтовщиков к «подлинному» счастью. «Разве бунтовщики могут быть счастливыми?». «Дух земли» все еще был непоколебим в своей вере: никогда не было для человека ничего невыносимее свободы. Больше всего его возмущала неблагодарность — приняв «хлебы», они не спешат преклониться перед тем, что уже бесспорно и бесповоротно, сами карабкаются на крест, сами, без услуг добровольных помощников и злорадных мародеров раздают стоящим внизу зевакам свои одежды и вместо «Эли, Эли, лама савахфани?» вопят «Шлах эт ами!»[22]. Они перестали созидать богов и идолов. Они не желают больше спасать землю, но без команды сверху бросаются к ней с крыши храма, не нуждаясь в чуде, но в полной уверенности, что на этот раз ангелы поспешат к ним на помощь и подхватят их и понесут подальше от греха, пока кто-то снова не разрушил храм и не залил землю кровью.

Старик подносит к нашим носам коптящий светильник, чтобы получше разглядеть и запомнить физиономии этих слабосильных существ, место которых на костре. — Нет, этому не бывать, — говорит его чеканный профиль римского легионера, — никто не позволит вам раздробить стадо и рассыпать его «по путям неведомым». Ваш удел — покориться нам и гордиться нами, и трепетать гнева нашего.

Не отходя от подъезда № 3, мы отчитались перед нашим «электоратом». Особых иллюзий никто не питал, но все знали, что сегодня в 10-часовых новостях западных радиостанций найдется место для этого неординарного события.

Впоследствии имя Альберта Иванова лишь дважды попалось мне на глаза. В одной из эмигрантских газет я прочитал, что наш старый знакомый согласился принять для беседы отказника, кажется, из Одессы, который рассказал, что в ожидании визы его жена смертельно заболела, и взывал к чувству гуманности. «Советский человек родился в Советском Союзе, — «утешил» убитого горем супруга товарищ Иванов, — вот пусть в Советском Союзе и умирает». А еще через какое-то время западные агентства печати передали сообщение, окончательно подкрепившее кредо патриота: «Вчера застрелился ответственный сотрудник аппарата ЦК КПСС Альберт Иванов».

COUNTDOWN. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

«Гоголь страдал двойственностью:

одной ногой он стоял в прошлом,

а другой приветствовал будущее». (Из школьного сочинения)

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Свое будущее я приветствовал двумя ногами, хоть и стреноженными.

Ночной зефир

Струит эфир,

Шумит,

Бежит

В МосгорОВИР.

Старлей Окулова на этот раз вызвала телефонным звонком. Отобрав у меня без всякой расписки паспорт, диплом, водительские права, военный билет, трудовую книжку, вручила взамен заветную бумажку грязно-розового цвета. Теперь это единственный оригинальный документ, удостоверяющий мою обнуленную личность, бирка на трупе. Бросилась в глаза и «техническая ошибка», о которой упомянула два месяца назад Окулова. В графе «Дата выдачи» — 16 августа, а сегодня — 29 сентября. Получалось, что ошибка машинистки оставляла мне без малого два месяца на сборы, вместо принятых двух-трех недель. В графе «гражданство» — выразительный прочерк из восьми тире. Теперь действие визы заканчивалось через… 7 дней. Ну вот, опять магическая семерка. Все чакры послушно сошлись, моя энергетика напористо хлынула из всех пор. Протискиваясь к выходу с пропуском в рай, столкнулся с замначальника подполковником Золотухиным. Завидев меня, он коротко бросил:

— Учтите, Махлис, что вам виза продлена не будет.

— Я знаю, гражданин Золотухин, — меня уже Окулова предупредила. Но вы не волнуйтесь — мы недавно за 4 дня до Исмаилии дошли, без визы, правда, а с визой…

— Ну-ну. — Буркнул офицер и зашагал восвояси.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Гарик Соколик философски прокомментировал мой рассказ.

— Не расстраивайтесь, Леня, в 1290 году английский король Эдвард Второй подписал декрет об изгнании евреев, который предусматривал целых 6 месяцев на выезд. Между тем, в истории не сохранилось ни одного документа с жалобой по этому поводу. А при нынешних скоростях — и семь дней не беда.