Читать «1937. Правосудие Сталина. Обжалованию не подлежит!» онлайн

Кроме того, если Бухарин был виновен, тогда следовало бы признать (хотя бы частичную) правоту Советского правительства, предавшего казни опасного преступника. Представления о политике Сталина как об ошибочной, безнравственной и антиленинской были тесно увязаны с признанием целесообразности экономической политики Горбачева. Тем самым признание Бухарина невиновным стало предпосылкой как для его «реабилитации», так и для экономической политики, связанной с его именем.

С началом «бухаринского бума» появились утверждения, что Бухарина принудили сознаться в преступлениях, которых он не совершал. Именно этот тезис занял центральное место во всех дискуссиях вокруг Бухарина и московских процессов, пока не стал восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Ни в научной сфере, ни в общественно-политической жизни не нашлось никого, кто подверг бы данное утверждение серьезному сомнению.

Далее авторы постараются показать: нет вообще никаких доказательств бухаринской невиновности. Наоборот, все известные свидетельства непротиворечиво указывают на вину Бухарина в тех самых преступлениях, в которых он признался.

Одна из проблем начатого по инициативе Горбачева «бухаринского бума» проявилась почти сразу, хотя узнать о ней удалось относительно недавно. Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 1930–1940-х и начала 1950-х годов, поначалу нацеленная на поиск доказательств фальсификации обвинений, выдвинутых против Бухарина на процессе 1938 года, не смогла выявить ни одного такого факта! Оторопь, охватившая членов комиссии от такой неожиданной осечки, зафиксирована в стенограмме заседаний, опубликованной в 2004 году.

Результатом стало «реабилитационное» постановление, принятое 4 февраля 1988 года Пленумом Верховного суда СССР, где упор сделан на принудительный характер полученных от Бухарина показаний. Впрочем, само постановление тогда не было обнародовано и до последнего времени оставалось скрытым от исследователей. Однако текст постановления недавно обнаружен, и из него явствует: одно из ключевых доказательств бухаринской невиновности там оказалось сфальсифицированным. Документ, раскрывающий вину Бухарина, в «реабилитационном» постановлении представлен, наоборот, как свидетельство его невиновности. Словом, горбачевским экспертам так и не удалось отыскать свидетельства отсутствия у Бухарина вины.

Если десятую (заключительную) главу книги Коэна можно было рассматривать просто как пример негодной учености, она вряд ли бы заслуживала внимания. Книжный рынок и так наводняют издания по истории сталинского СССР как на русском, так и английском языках, сотканные целиком из слухов, измышлений и грубой лжи.

Между тем остальные главы книги Коэна написаны более аккуратно. Хотя здесь тоже есть ссылки на источники сомнительного свойства, но они, по крайней мере, не преобладают. А объяснение, несомненно, кроется в том, что вопросы экономической и политической борьбы в СССР в 1920-е и более ранние годы документированы значительно лучше, и большинство первоисточников по теме известно уже достаточно долгое время.

Но чем ближе к 1930-м годам, тем доступных для изучения источников все меньше и меньше. После смерти Сталина публикация документов практически прекратилась. И доступ к ним не могли получить даже советские ученые-обществоведы, поэтому, к примеру, на состоявшейся в 1962 году московской конференции историков некоторые из них сетовали на проблемы с доступом к первичным материалам. Исследователям открывалась одна из двух возможностей: либо проводить поистине детективные расследования, опираясь на скудную источниковую базу, либо пользоваться уже готовыми «разоблачениями» хрущевского времени.

Каждому историку предстояло сделать выбор между научной объективностью и ортодоксальностью. Если выбиралось первое, тогда историк должен был формировать взгляд на события, строго сообразуясь с имеющимися фактами, — точно так, как это происходит в физике, что среди прочего означает:

— критически относиться ко всем свидетельствам и источникам;

— подвергать сомнению собственные суждения;

— особенно придирчиво относиться к свидетельствам, которые подкрепляют предвзятые идеи самого исследователя;

— в противовес чьей-либо предвзятости придавать особое, пусть даже чрезмерное, внимание таким фактам и теориям, которые ставят под сомнение наши обыденные представления.

Второй принцип — то, что названо нами «ортодоксальностью», — знаменует собой жесткое табу на любые отступления от господствующей исторической парадигмы, приверженность к которой остается неотъемлемой частью профессионального признания и академического успеха их адептов. Единожды сделанный выбор толкает на скользкий путь, закономерно ведущий ко все большему и большему занижению уровня требований, предъявляемых ко всем историческим материалам, которые лежат в основе ортодоксальных умозаключений.

Работы Дж. А. Гетти и т. н. ревизионистов 1980-х годов наглядно показали, сколь значительных успехов в осмыслении советского прошлого могут добиться историки-интеллектуалы, которые, следуя принципам объективности, не стесняются подвергать критическому анализу как саму господствующую историческую концепцию, так и свидетельства, лежащие в ее основании. А последнее влечет за собой бескомпромиссную борьбу с тем, что обозначено нами как «антисталинская парадигма» (хотя ни Гетти, ни его единомышленники таким термином не пользуются). Конечно, путь в науку ни для кого не был легким и многим доставляет трудности до сих пор.

Для большинства тех, кто специализируется на изучении советского прошлого, «обличительный» пафос публикаций хрущевского времени оказался более привлекательным, нежели вызывал у них неприятие. История СССР как область знаний — в значительной степени плод антикоммунистической истерии периода «холодной войны». Как прежде, так и теперь раскрытию правды о прошлом Советского Союза в ней придается меньше значения, чем политически ангажированной пропаганде, выгодной для финансирующих ее источников и общественных сил, которые используют историографию в своих целях.

Приверженность объективизму — вот единственный способ написания хорошей работы по истории. Многие из выводов, представленные Гетти в его диссертации (1979)[189] и книге (1985),[190] затем получили подтверждение в документах из советских архивов, рассекреченных после 1991 года. Как будет показано ниже, те же материалы свидетельствуют, что десятая глава Коэна в основе своей вопиюще неправдива и практически все представленные в ней выводы ошибочны.

Не важно по каким причинам, но Коэн не высказывает ни малейших сомнений в истинности господствующей парадигмы и полностью принимает ее положения. Вот почему справедливо будет считать десятую главу, так сказать, показательной для всей книги и «парадигматической» для всей «антисталинской» исторической концепции. Сконцентрировавшись на одном Бухарине, Коэн воспроизводит в ней главные из черт, присущих пухлым сочинениям Конквеста и Медведева, ссылается на них, пользусь «обличительными» материалами хрущевского времени, жульническая природа которых сегодня легко доказуема.

Далее будет проделан подробнейший — утверждение за утверждением — разбор десятой главы книги Коэна. Весь анализ и демонстрация ложности каждого из них служат одной-единственной цели: проиллюстрировать банкротство «антисталинской парадигмы» политической истории Советского Союза 1930-х годов. Также будет показано, что материалы из дотоле засекреченных советских архивов опровергают эту парадигму в каждом ее пункте.

Как увидим, парадигма совершенно безнадежна. Фальшивы не только ее отдельные положения, но и вся она в целом. Читателям должно быть понятно: историю СССР 1930-х годов надлежит полностью переосмыслить, опираясь совсем на иные, даже на противоположные позиции, если сравнивать их с общепринятыми «каноническими» представлениями.

Блестящие работы Гетти и других историков, выполненные в 1980-е годы, доказывают: научная объективность — критически взвешенный анализ свидетельств, доступных в период брежневского правления (когда и Коэн готовил своего «Бухарина»), — позволяет сделать выводы, которые мы теперь можем подтвердить, опираясь на значительно более солидную источниковую базу. Хотя и тогда документов было недостаточно, но при соблюдении принципов объективности все-таки можно было рассчитывать на появление качественных исторических исследований.

Ни Коэна, ни других исследователей не заставляли признавать «антисталинскую парадигму» за истину. Никто их не принуждал «верить» Хрущеву и его потатчикам. Не поверили же они Сталину и тому, что говорилось в его эпоху. В чем тогда причины столь трепетного отношения к словесам Хрущева и его камарильи?