Читать «Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту» онлайн

Умели шумно жить;

А я боюсь, боюсь воды

Боюсь, что нету дна

Иду по ней – а где следы?

Волн много – я одна.

Но может все наоборот

Быть может, волн ритмичных ход

И есть то дно и есть та гладь

Не повод плакать, повод знать

Но все равно боюсь воды

Зажмурившись – вперед

Когда-то это были льды

А лед не подведет

Он стерпит шаг, один, другой

И нерешительный настрой

Воды и сумрачного дна

Прервет ну а потом весна —

вот если знал бы Гераклит

Что где-то есть мороз

То он про реку б не сказал

Или не так всерьез

Гамбург, 2024

Господин Никто

Если бы Фридрих встретил Ульриха, того самого «человека без свойств», поднимаясь на австрийскую гору, он едва ли заговорил с ним. У человека же должны быть свойства, должна быть личность, должен быть, в конце концов, долг. Не может быть так, думал бы Фридрих, что «никто никому ничего не должен»[111].

Еще меньше энтузиазма испытал бы Фридрих при знакомстве с москвичом Глебом. Глебу двадцать четыре года, он куратор выставок современного искусства – того самого, где понятие о «прекрасном» больше не играет никакой роли. Хотя дело опять же не в том, что Фридриху очень важны кантовские категории «прекрасного» и «возвышенного». Скорее не подружились бы они потому, что Глеб категорически отрицает чувство долга. Не так давно Глеб выступил респондентом в социологическом опросе о том, что для человека XXI века значат отношения и любовь. «Я считаю, что нет такого понятия, как “долг”. Само слово это какое-то обременяющее. Оно тяжелое. И чаще всего подразумевает нежелание делать то, что ты делаешь. Я не думаю про свои отношения в категориях “долга”. Для меня отношения – это выбор и какие-то договоренности»[112].

Глеб не одинок в своих представлениях о том, что такое любовь и отношения. Идея, что свобода и любовь в отношениях – это выбор и согласие участников следовать удобным им правилам, пришла на смену так называемой контрактной теории брака. Всего лишь триста лет назад отношения строго регламентировались институтом брака. Например, в Европе брачные договоры регулировали не только обязанности супругов по отношению друг к другу при жизни (читаем у Канта, что брак – «взаимное использование одним человеком половых органов и половой способности другого»[113]), но даже и после смерти. Например, если бы вдова была замечена в романтической связи, то ее непременно бы лишили «вдовьей пенсии».

Неудивительно, что в какой-то момент на фоне многочисленных свобод и перспектив реализации собственного Я идея брака, а главное, долга по отношению друг к другу перестала казаться притягательной очень многим людям. Действительно, как можно свободно пожелать взять на себя ответственность за другого человека и исполнять долг (который предполагает постоянное и непоколебимое решение), когда все так быстро меняется, кажется текучим и ненадежным, хотя порой и иллюзорно обнадеживающим. Может быть, эта не-должность и есть та свобода, за которую мы боролись?

Ведь лозунг «Никто никому ничего не должен» на первый взгляд выглядит революционно-освободительным – если нет долга, то любить намного легче? Нужно только договориться о приятных для участников отношений правилах, «проработать свои травмы», понять, что ты хочешь от жизни, и найти денег на регулярную терапию. Кажется, так и рассудил Глеб. Но чем больше общественных дискуссий, чем больше книг о том, как выжить в этом «приятном» и «недолжном» мире появляется вокруг, тем сильнее порыв спросить: а от чего мы все же отказываемся?

——

Кант определил долг как «необходимость [совершения] поступка из уважения к закону»[114]. Любить ближнего, соответственно, – значит «охотно исполнять по отношению к нему всякий долг»[115]. Только неужели долг можно исполнять охотно?

Само слово «долг» в том смысле, в каком о нем говорит Кант, встречается нам как минимум в двух измерениях: в моральном и «общественном». Долг второго, общественного типа Кант особенно не обсуждает; для него в немецком есть отдельное слово (хотя на русский оно тоже переводится как долг) Schuld. В повседневной речи Schuld еще обозначает вину и ответственность. Этот долг из той области, где мы пользуемся кредитными картами, соблюдаем правила дорожного движения, подписываем рабочие контракты и разбираемся со слишком громкими соседями, что мешают спать. Другой тип долга, самый важный для Канта, обозначается словом Pflicht. Он отсылает нас к измерению, где кредитные карты уже не работают, – к морали.

За два этих измерения, говорит Кант, ответственны и две разные «познавательные способности»: рассудок и разум; это значит, что два этих «долга» мы на самом деле воспринимаем по- разному. Рассудок – это способность формулировать «правила». Все рассудочные предложения выражают причинно-следственные связи и, как говорит Кант, имеют «гипотетическую форму»: если так, то сяк. Например, если я нарушу закон гражданского права, за этим последует определенное наказание в соответствии с составом правонарушения. Эти правила мы придумали сами, сами же им и следуем. Кроме того, рассудок может разоблачать правила, которые есть в самой природе: например, именно рассудок замечает и формулирует законы природы. То, что рассудок связан с правилами, видно и в повседневном языке. Так, мы называем человека «рассудительным», если он следует правилам.

Рассудок – это способность, данная человеку от природы. Однако от природы нам даны еще и потребности – или, как их называет Кант, «склонности». «Зависимость способности желания от ощущений называется склонность, и склонность, следовательно, всегда указывает на потребность»[116]. Иначе говоря, человек все время что-то хочет, и с этим все время что-то нужно делать. Именно гипотетическая формула рассудка (если так, то сяк) помогает человеку со своими склонностями и потребностями разобраться.

Впрочем, если бы у человека от природы не было ничего, кроме склонностей да рассудка, он был бы подобен хомячку, бегающему по кругу: потребность – гипотетическая формула рассудка и так далее. Прервать эту монотонную гонку, организовать наши склонности и изобретенные рассудком правила может разум как способность к принципам. Кант называет ее природной особенностью человека. Рассудительность, таким образом, следует отличать от разумности. Например, рассудительный человек не будет нарушать правила, потому что он знает, что если он «не впишется» в какое-то одно правило, то ему придется иметь дело со всей системой правил сразу. Повернул не там, где положено, – система предложит штраф. Оспариваешь –