Читать «Лучший из невозможных миров. Философские тропинки к Абсолюту» онлайн

не хочется. Силы есть только на то, чтобы делать шаги назад, постанывая отступать, при этом обманываясь надеждой, что действие приведет вперед.

Поэтому точнее всего Виктор Цой описал печаль не в самой песне о печали, а в песне о дереве – пожалуй, одной из самых грустных на советской рок-сцене:

Я знаю: мое дерево не проживет и недели.

Я знаю: мое дерево в этом городе обречено.

Но я все свое время провожу рядом с ним.

Мне все другие дела надоели.

Мне кажется, что это мой дом.

Мне кажется, что это мой друг[228].

Печаль отлична от меланхолии[229]. Меланхолия, как пишет К. Юханнисон, «обычно появляется в связи с утратой, хотя при этом ей можно и наслаждаться»[230]. Следуя Фрейду, она определяет ее как «чувство» и как «утрату чего-то непонятного и трудно выразимого»[231]. В греческой философии, в отличие от печали, меланхолия была не только не зазорна, но и ассоциировалась с интеллектуальным величием. Аристотель писал, что все великие люди – меланхолики, ведь им свойственна необыкновенная интуиция. В платоновском диалоге «Федр» меланхолия соотносится со священным безумием, страстью и божественным вдохновением[232]. Поэтому в меланхолии есть много энергии и страсти – «у нее две главные составляющие: безграничный страх и бездонное отчаяние»[233].

Печаль не так далека от любви, как другие схожие с ней состояния. Она намного ближе к ней, чем, например, апатия (др. – греч. ἀ «без» + πάθος «страсть»). Если посмотреть на полную цитату из «Мировых эпох», это станет еще более очевидным: «Любовь рвется в будущее, ибо лишь ради любви отрекаются от прошлого. Томление прочно привязано к прошлому, оно есть тоска по первому единству и нехватка деятельной любви. Страсть же всегда в настоящем; обоим время мешает, и только любви оно дружественно»[234]. Шеллинг говорит тут, конечно, не столько о печали, сколько о «томлении», но в существенном – торможении – они похожи. Печаль, таким образом, можно преодолеть любовью, в печали есть зародыш жизни, пусть и болезненный. Апатия же противна жизни; так, никакие волны животворящей любви не могли бы воздействовать на Обломова – по крайней мере до тех пор, пока в нем самом не возникла бы страсть к жизни.

У печали, в отличие от апатии, всегда есть объект. Он тоже может быть скрыт дымкой даже от того, кто печалится, но печаль проходит, и объект становится ясен. Печаль отступает, когда ее объект либо по-настоящему становится прошлым, а настоящее все же оказывается сильнее объекта, либо же будущее дает печалящемуся взгляд. Объект есть и у меланхолика, но объект меланхолика – он сам. Но это единственный объект; в отличие от философа, просто меланхолик не обязательно стремится к Абсолюту, он может упиваться и самим собой. Можно только ждать, что в этом тягучем и бездвижном самосозерцании все же разовьется что-то, какой-то объект или возникнет страсть, хотя она не всегда приводит к жизни.

Романтический пример тому – гётевский Вертер, олицетворение «бунтующей саморазрушительной меланхолии»[235], закончивший жизнь самоубийством. Не получив взаимности в любви к молодой красавице, он погрузился в себя. Страсти и мысли, циркулирующие в нем в полном отрыве от реального мира, в итоге его погубили.

Печаль легко можно спутать с тоской, хотя тоска намного аффективнее, она пронизывает все тело. От тоски воют, еще чуть-чуть – и она станет токсичной, но все же в ней не так много сил и живого импульса, чтобы она стала ненавистью или злостью. Кьеркегор, подробнее многих философов исследовавший все, что помешало его счастью и любви, называл тоску «рефлективной печалью»: «Когда обычная печаль находит мир и покой внутри себя самой, в ней неизменно начинается это движение изнутри наружу; рефлективная же печаль движется в противоположном направлении – она подобна крови, отхлынувшей от поверхности кожи, и о ее присутствии можно догадаться лишь по тому, как человек внезапно бледнеет»[236].

Всегда ли печаль означает несчастье? Вышеупомянутый эксперт в философии по страданиям так определил «несчастного»: «Ведь несчастный – это тот, чей идеал, чье жизненное содержание, полнота сознания, собственная сущность лежат где-то вне его самого. Несчастный всегда отсутствует, он никогда не современен самому себе»[237]. По-настоящему несчастен поэтому, конечно, Обломов, а не романтический Вертер из романа Гёте. Несчастный апатичен, что говорит почти о полном отсутствии надежды, в то время как в любом, даже самом слабом волнении уже есть если не само счастье, то его возможность. Несчастного в мире нет, поскольку он прежде всего безволен. Но и до Абсолюта он еще не дошел. Все, что у него осталось, – мысли: «Воспоминание – это поистине главный, действительный элемент несчастного сознания, что, по сути, вполне естественно, поскольку прошедшее время имеет ту удивительную особенность, что оно уже позади, а будущее – что оно еще только должно наступить; и потому в некотором смысле можно сказать, что будущее время ближе стоит к настоящему, чем прошлое[238]. В несчастном прекрасно отражается нарушение связи «бытия и мышления». Бытие где-то отдельно, вокруг, но так как мысли только безвольные обрывки памяти, в самом мире сделать ничего уже нельзя.

Печальный человек, поэтому не обязательно несчастлив. Возможно, бытие о-печаленным – это момент движения, ведь полного разрыва с Абсолютом не произошло. Напротив, чтобы испытывать печаль, нужно пусть и не на первом плане, но иметь перед глазами Абсолют. Ведь состояние печали означает и то, что еще есть надежда, пусть и пошатнувшаяся. Точно как у Цоя, смотрящего на дерево, которое, может быть, простоит еще десятки лет. Дерева могло бы и не быть, но оно есть, и, скорее всего, оно еще окрепнет и будет «верно и рядом»: нужно только чуть-чуть времени.

Анна Винкельман, 2025

Библиография

Аврелий М. Наедине с собой / пер. С. М. Роговина. Наука. Большие идеи. М.: АСТ, 2019.

–—. Наедине с собой / пер. С. М. Роговина. Наука. Большие идеи. М.: АСТ, 2019.

Арендт Х. Ответственность и суждение / под ред. Е. Поповой; пер. Д. Аронсона, С. Бардиной, Р. Гуляева. М.: Издательство Института Гайдара, 2014.

Аристотель. Метафизика. Соч. в 4 т. / под ред. В. Ф. Асмуса. М.: Мысль, 1976.

Блаженный Августин. Исповедь / пер. М. Е. Сергеенко. СПб.: Наука, 2013.

Борн Ф. Г. Письма к Иммануилу Канту / пер., примеч. и вступ. ст. А. Винкельман; под. ред. П. Резвых // Философия. Журнал Высшей школы экономики. 2018. 2 (№ 2). С.