Читать «Тайная история Костагуаны» онлайн
Хуан Габриэль Васкес
Страница 53 из 69
Четыре слова, господа присяжные читатели, всего четыре слова. Прерванные. Переговоры. Панамский. Канал. На бумаге они, разумеется, выглядят безобидно, но в них заключена новенькая, с иголочки, бомба с таким зарядом нитроглицерина, что от нее не скроешься. В 1902 году, пока Хосе Альтамирано, незаметный человечек без всякого исторического значения, отчаянно сражался, чтобы вернуть себе свою маленькую жизнь, пока обычный отец обычной дочери пытался вброд перейти реку дерьма, в которую превратилось его вдовство (и сиротство его ребенка), переговоры, шедшие между США и Республикой Колумбия успели подорвать здоровье двух послов в Вашингтоне. Сперва моя страна поручила процесс Карлосу Мартинесу Сильве, и через несколько месяцев его, ни на йоту не продвинувшегося, сняли с должности. К тому времени он побледнел, постарел, поседел и находился в состоянии такого физического и душевного истощения, что до последнего своего часа отказывался разговаривать. Заменил его Хосе Висенте Конча, бывший министр обороны, человек, тонкостью не отличавшийся, скорее кондовый. К переговорам он подошел с железной волей, но за пару месяцев потерпел сокрушительное поражение: вследствие нервного возбуждения у Кончи случился сильнейший приступ прямо перед возвращением в Боготу, и администрация нью-йоркского порта была вынуждена надеть на него смирительную рубашку, пока он во весь голос выкрикивал никому не понятные слова: «Суверенитет! Империя! Колониализм!» Вскоре он скончался в своей постели в Боготе, совершенно больной. Он бредил и время от времени изрыгал проклятья на незнакомых ему языках (незнание языков как раз и мешало ему сильнее всего в качестве международного переговорщика). Его супруга рассказывала, что в последние дни он только и делал, что обсуждал статьи и условия договора Мальярино – Бидлэка 1846 года с невидимым собеседником – иногда президентом Рузвельтом, а иногда безымянным человеком, которого Конча в бреду называл «Начальник», но кто это был, так навсегда и осталось неизвестным.
– Суверенитет! – кричал несчастный Конча, и никто его не понимал. – Колониализм!
Двадцать третьего ноября, когда на договоре с «Висконсина» еще чернила не успели просохнуть, в игру включился поверенный в делах колумбийской дипломатической миссии в Вашингтоне Томас Эрран, вошедший в историю как последний из переговорщиков. И пока в карибской Америке мы с Элоисой невероятными усилиями начинали прозревать выход из лабиринтов печали, в студеной Америке Северной дон Томас Эрран, меланхоличный и замкнутый шестидесятилетний мужчина, который свободно владел четырьмя языками, но был одинаково нерешителен на всех них, начинал прозревать выход из лабиринтов договора. Рождественские праздники в Колоне прошли тревожно: для панамцев подписание договора было вопросом жизни и смерти, и в последние дни 1902 года, когда еще не починили телеграфные провода, поврежденные войной, я частенько вставал в шесть утра (я начал терять сон), шел в порт и там заставал целые толпы, ожидавшие первых пароходов с грузом американских газет (французские больше никого не интересовали). Погода стояла особенно сухая и знойная, и с первыми петухами жара гнала меня из постели. Утренний ритуал состоял из чашки кофе, ложки хинина и ледяного душа – с помощью всего этого я пытался заговорить ночных бесов, назойливый образ мертвой Шарлотты, сидящей рядом с расстрелянным дезертиром, воспоминание о том, как ужасающе молчала Элоиса, увидев мать, воспоминание о том, как она сжимала мою руку, плакала и дрожала, воспоминание о… Дорогой читатель: этот приватный ритуал не всегда срабатывал. Тогда я прибегал к крайнему средству – виски, и часто первые колики страха утихали с первым обжигающим нёбо глотком спиртного.
В январе на улицах Колона началось празднование. После сомнений и недомолвок, после бесплодных метаний туда-сюда госсекретарь США Джон Хэй выставил ультиматум, больше похожий на высказывание свирепого президента Рузвельта: «Если не подпишут прямо сейчас, канал будет строиться в Никарагуа». Из Боготы пришло срочное распоряжение. Двое суток спустя, под покровом ночи, Томас Эрран укрыл лицо черным суконным плащом и навстречу пронизывающему зимнему ветру двинулся к дому Хэя. Договор был подписан в первые пятнадцать минут визита, между двумя рюмками бренди. Всеобщая компания продавала США все права и концессии, касавшиеся строительных работ. Колумбия гарантировала США полный контроль над полосой десятикилометровой ширины, соединяющей Колон и город Панама, на срок в сто лет. За это США выплачивали десять миллионов долларов. Защиту канала осуществляла Колумбия, но, если она оказывалась к этому не способна, США сохраняли за собой право вмешаться…
И так далее. И так далее. И так далее.
Через три дня газеты с этой новостью были встречены так, будто на Перешеек вернулись времена Фердинанда де Лессепса. Китайские фонарики украшали улицы, отовсюду высыпали тропические оркестры, чтобы наполнить воздух металлическим звуком тромбонов, туб и труб. Элоиса, которая в свои шестнадцать превосходила родителя умом, притащила меня на улицу Френте, где люди чокались тем, что было под рукой. Перед высокой каменной аркой контор железной дороги танцевали и размахивали флажками стран – участниц договора: да, в воздухе снова разлился патриотизм, и да, мне снова трудно дышалось. И вот, пока мы брели между конторами и спящими вагонами, Элоиса обернулась и сказала:
– Дедушке бы это понравилось.
– Тебе-то откуда знать? – пролаял я. – Ты с ним даже знакома не была.
Да, так я ответил. Это был жестокий ответ; Элоиса выдержала его не моргнув, может, потому что лучше меня понимала всю сложность моих чувств в тот момент, а может, потому что начинала смиряться с моими реакциями измучившегося вдовца. Я посмотрел на нее: она стала вылитая Шарлотта (маленькая грудь, тон голоса), и у нее хватило духа подстричься под мальчика, чтобы максимально ослабить это терзавшее меня сходство, но в тот миг я почувствовал, что между нами расстилается пустота (Дарьенская сельва) или вздымается непреодолимое препятствие (Сьерра-Невада). Она превращалась в кого-то другого: в женщину, которая колонизировала свою территорию, присваивала себе колонскую землю так, как мне, пришлому, и не снилось. Разумеется, Элоиса была права: Мигелю Альтамирано безумно понравилось бы стать очевидцем этого вечера, написать о нем, пусть бы даже никто не опубликовал, запечатлеть Великое Событие на благо грядущих поколений. Об этом я думал весь вечер, сидя в 4th of July и заливая в себя полбутылки виски в компании банкира из Сан-Франциско и его любовницы, неподалеку от статуи Колумба, где по-прежнему выступал гаитянский огнеглотатель. И пока мы возвращались домой по кромке бухты Лимон и вдалеке, словно светлячки, мерцали в черноте ночи огни кораблей, я впервые почувствовал