Читать «Избранные произведения. Том 1» онлайн

знает, ничего не слышал? Должно быть, просто не хочет видеть её… Значит, она совсем не нужна ему. Может быть, он женился? Ведь говорила же Фатихаттай, что Ильхамия готовится к свадьбе.

Больше всего не хотелось Гульшагиде, чтобы заявился Фазылджан Янгура. А он пришёл. И почему-то рано утром. О чувствах своих на этот раз не промолвил ни слова, но глаза у него лихорадочно блестели.

Они вышли на улицу. Город ещё не совсем проснулся. По небу тихо плыли белые облака, оставляя тени на земле. Разговор так и не завязался. Гульшагида молча переносилась мыслями в прошлогоднюю осень. Могла ли она тогда представить себе, какие перемены произойдут в её жизни? Янгуру вряд ли могли заинтересовать её мысли. Он ни о чём не спрашивал, был погружён в собственные раздумья. Они попрощались довольно холодно.

2

Завтра открывается съезд Коммунистической партии Советского Союза… Вернее, он откроется сегодня, потому что кремлёвские куранты давно уже пробили в ночной темноте двенадцать. Вряд ли кто из делегатов в ожидании исторического события сомкнул в эту ночь глаза. Не спится и Гульшагиде. Перед глазами одна за другой мелькают картины. Проводы делегатов на Казанском вокзале. Да, Казань торжественно проводила своих избранников на партийный съезд. Народу на вокзале – глазом не окинешь. Мощные прожекторы освещали людское море, красные полотнища, лозунги. Очень много улыбок и цветов. Откуда-то лилась музыка. Снимали для кино и телевидения, для газеты. Ослепляли глаза сияния рефлекторов, вспышки магния. К делегатам то и дело подходили корреспонденты с жёлтыми кожаными аппаратами за плечами и микрофонами в руках. Один из них попросил Гульшагиду сказать несколько слов в микрофон. Что она говорила? Теперь уже не вспомнить. Одно знает: слова шли от сердца.

Гульшагиду провожали сослуживцы, знакомые. Пришли врач Вера Павловна, Асия, Диляфруз. Несколько позже явились Абузар Гиреевич и… Мансур. Ни с тем, ни с другим не удалось поговорить наедине. Но всё же Мансур пришёл – это было уже большим счастьем. Знал он или не знал до этого вечера, что она в Казани? Теперь уж не важно. Он пришёл, остальное – мелочи.

И в дороге, и в московской гостинице, когда просыпалась по ночам, перед её глазами, как звезда в тёмном небе, не раз появлялся Мансур. Её охватывала радость. Какие только мысли не возникали в голове. Если пришёл провожать, значит, и встречать будет. Труден только первый шаг, а второй уже сам собой напросится. Гульшагида старалась восстановить в памяти каждый взгляд, каждое движение Мансура, ища в них особый смысл. Ведь слова бывают обманчивы. А в глазах, в невольных движениях человека можно угадать истинное чувство. Чтобы найти время искренне поговорить с Мансуром, она на обратном пути остановится в Казани на целый день, мало, на два дня, – предлог для остановки всегда можно придумать.

Уже поздно ночью постучали в дверь номера. Принесли телеграммы. Бланки с красной полосой, с надписью «правительственная». Распечатала – и от радости слёзы навернулись на глаза. Это из Акъяра, от сослуживцев.

«Сегодня переехали в новую больницу тчк Всё благополучно тчк Настроение у всех хорошее тчк Думаем о вас тчк Желаем больших успехов в работе съезда».

Завтра предстоит напряжённый день, нужно хоть немного отдохнуть, но Гульшагида так и не смогла заснуть. Значит, переехали в новую больницу… Воображение рисовало ей новые, светлые палаты. Все отделения – терапевтическое, хирургическое, детское, инфекционное – расположены отдельно. А в будущем – своя лаборатория, кабинеты для электро- и водных процедур, будет и рентген. Это уже современная больница в подлинном смысле слова…

Радость не умещалась в груди Гульшагиды. Она встала. Не зажигая света, подошла к окну. Вдали, как раз против её окна, на тёмном фоне неба, словно волшебный дворец, сияет яркими огнями величественное, устремлённое в вышину здание Университета. Некогда на Воробьёвых горах Герцен и Огарёв дали клятву – посвятить свою жизнь борьбе за счастье народа… Сколько лучших людей погибло в борьбе за эту лучшую жизнь; сколько доблестных сынов родины томилось на каторге, в тюрьмах, в ссылке. И если б вдруг каким-то чудом ожила эта славная рать богатырей, как радостно было бы убедиться им, что не зря они жили и боролись.

По железной дороге, что напротив гостиницы, прошумел поезд. Затем снова воцарилась тишина. Гульшагида легла в постель, закрыла глаза. Кажется, где-то зазвучала нежная музыка. Нет, это сердце Гульшагиды стучит. За стенкой, в соседней комнате, смутно слышатся шаги, – должно быть, там тоже не спят…

Радостные картины последних дней сменялись в воображении Гульшагиды воспоминаниями о прошлом. Конечно, она думала и о себе. В старое время могла ли девочка, сирота, выросшая в бедной татарской деревне, стать образованным человеком, овладеть благородной профессией врача, столь нужной людям? Она не посмела бы и мечтать об этом. А вот теперь она никак не может представить себя человеком старой эпохи. Жить рабыней!.. Страшно подумать – татарскую девушку только за разговор с глазу на глаз с юношей опозорили бы: вымазали бы лицо сажей, водили по улицам, подвергая издевательствам… Но пусть с девушкой и не случилось бы такого позорища, всё равно она от рождения считалась бы «низшим существом». Её могли продать в буквальном смысле слова первому же мужчине, которому она приглянулась бы, – и это называли замужеством. Невозможно представить себе такую жизнь! Какое счастье, что всё это осталось в прошлом. И не вернётся. Никогда не вернётся!..

Гульшагида забылась ненадолго, когда уже начинался рассвет. И увидела ещё один сон. На этот раз ей приснилась молоденькая девушка-татарка. Голова её покрыта чем-то вроде мешка. Девушка говорила жалобным голосом: «Я носила этот уродливый полосатый мешок с тринадцати лет до самой смерти. Потому что мне внушали, будто лицо моё, волосы, вся фигура – соблазн, а соблазн должно скрывать от людей. Через два-три года меня заперли в четырёх стенах, сделали живой куклой. А потом – выдали замуж за старика, взяв с него четыреста рублей и одно платье с позументами. Родители приказали: «Воля мужа – божья воля. Подчиняйся ему». Так я из одной могилы перешла в другую…»

Тут Гульшагида открыла глаза. Сердце у неё тревожно билось. Такие сны не скоро забываются…

Уже половина седьмого. В коридоре слышны шаги, раздаются голоса. Гульшагида быстро встала, заплела косы и уложила их в тугой узел.

Гостиница гудит, как улей. Все делегаты уже на ногах. Настроение приподнятое, радостное. В вестибюле работал телеграф. Гульшагида отправила телеграммы в райком, в Акъяр, сообщила, что прибыла в Москву, готовится к первому заседанию съезда. Акъярцев поздравила с открытием