Читать «Илимская Атлантида. Собрание сочинений» онлайн

иной раз и палкой, в деревне своих детей никто не «воспитывал». Все кругом выказывали молчаливое неодобрение, но не вмешивались: так было заведено испокон веку. Между собой осуждали, а в глаза – никогда…

Черепановку миновали бего́м. Правда, это им казалось, что они бегут. На самом деле от усталости ребята едва ковыляли мимо крестов и пирамидок со звездами. Сколько раз Иван слышал, что мертвых не надо бояться.

– Бойся живых, – наставляла мама. Но, как только Иван оказывался возле кладбища, сердце начинало колотиться, мышцы напрягались, и хотелось пройти это место поскорее. Так было и в этот раз. Запыхавшись, ступили в огражденный забором скотный двор. Благо, ворота были открыты.

Возле больших ларей валялась куча турнепса. Коров еще не пригнали с пастбища, и вокруг ни души.

– Ну вот твой турнепс.

– А ножик?

– Держи.

Петька быстрыми движениями, как пацаны заостряют палки, стал чистить турнепс.

Иван открыл ларь.

– О, тут и картошка.

Петька заканючил:

– Иван, картошки бы пожарить. Давай, а! Это тебе не турнепс.

Ивану тоже захотелось запеченной в золе картошки.

– Ну давай, сварганим сейчас костерок.

Быстро развели огонь, дрова в поленнице рядом, у молоканки. Огонь резво сожрал сухие полешки, на их месте задышали жаром тлеющие головешки. Выбрав картошку, не крупную, но и не мелочь, Иван закопал ее в золу.

Стемнело. Друзьям давно не перепадало такого лакомства. Перекидывая с ладони на ладонь горячие, пачкающие сажей клубни, усердно дуя то на картофелину, то на пальцы, ребята вгрызались в ароматную мякоть, не обращая внимания, что горячая кожура обжигает руки и губы.

Тепло от костра, горячая картошка, тихий теплый вечер располагали к беседе.

– Иван, говорят: «счастливый – несчастный». А что такое счастье?

– Это когда все получается. В школе – одни пятерки, дома все хорошо, мать не болеет…

– А у меня счастливый день – это когда меня не бьют.

– А за что тебя бьют?

– Я и сам не знаю. За все. Чаще мать кидается.

– А отец?

– Он не отец. Мать родила меня, когда он на войне был. Иногда бьют за двойки. Вчера пару по арифметике принес, а решил пример, казалось, правильно. Училка по русскому вызвала к доске – стихотворение от страха вылетело из головы. Вторая двойка. Дома, конечно… Спина так болит. И жрать не дают второй день. Наверное, я совсем тупой, раз ничего не понимаю.

– Да брось ты, Петька, нет таких, чтобы совсем ничего не знали. Он думает о себе, что глупый, значит, он может рассуждать. Человек, даже очень ученый, не может знать все. Как это – все знать!

– Ты бы это моей матери рассказал.

– Она меня не послушает. Моя мама говорит, что дети не глупые, просто многого не знают. А когда растешь, учишься – ум развивается. Вот когда я вырасту, обязательно летчиком стану. В прошлом году нас за хорошую учебу прокатили на самолете. Мы поднялись высоко, наверное, около километра. Дома сверху такие маленькие, как игрушки, а до Качинской сопки – рукой подать. Хотя по земле сорок километров. Коровы – как букашки, а вверх посмотришь – жуть!. Не знаю, как, но я обязательно летчиком буду.

– А я хочу поваром…

– С тобой все ясно, – сочувственно вздохнул Иван.

Усталость, еда и тихая беседа сделали свое дело; друзья заснули, даже не подстелив охапку сена.

Разбудили их крики и яркий свет. Горела стена скотного двора. Толстые бревна полыхали, словно дрова в разгоревшейся печке.

Иван схватил Петьку, прижал к себе, не понимая, что случилось, зачем они здесь, и почему хлев объят огнем. Из деревни бежали с баграми и ведрами люди. Страх придавил ребят к земле, они не могли двинуться с места. Пылали бревна, трещал огонь, огромные его космы поднимались в небо. Ни дыма, ни копоти, только пламя. Огонь ужасал и завораживал. Казалось, что сам воздух воспламенился, далеко освещая окрестности. Потом пламя понемногу успокоилось, бревна уже не полыхали, а жарко тлели, перемигиваясь розовыми и оранжево-красными огоньками. Спрятавшийся в ворохе обгорелых головешек огонь доедало то, что еще осталось от скотного двора.

– Сынок! – услышал Иван голос матери. – Что ты тут делаешь?

– Мама! – закричал он от радости и тихо добавил: – мы жарили здесь картошку…

– Картошку? – в отчаянье, всплеснув руками, стянула с головы платок женщина.

– Картошку, мама.

Сашка Трутень, так все в деревне его звали, оказался рядом, он слышал разговор матери с Иваном и заорал во всю мочь:

– Вот они, поджигатели, вот они!

Многие повернулись на крик. Мать замахала на Трутня руками, но было уже поздно. Трутень орал, как резаный:

– Они костер развели, картошку пекли!

Подскочил бригадир, дядя Гриша, высокий крепкий мужик, всегда «под градусом». Свое это пристрастие он объяснял «собачьей работой» – куда ни пойдешь, везде наливают…

– Иван, ты костер развел?

– Я развел, дядя Гриша, но я ничего не поджигал.

– Анна, уведи их отсюда! – крикнул бригадир матери.

Мать взяла Ивана и Петьку за руки и повела в деревню.

– Господи, какая беда на нашу голову свалилась, – она тихо заплакала. Русые длинные волосы ее разметались, мать старалась привести их в порядок, но дрожащие руки не слушались. Накинула платок, повязав концы сзади.

– Господи, за что ты меня наказываешь? В чем моя вина?

– Мама, ты чего? – Иван тоже плакал, но беззвучно. Он уже понимал, что произошло, ему было страшно и так жалко мать…

– Ваня, ну как вы могли? – Анна остановилась, присела на траву и закрыла лицо руками. Она плакала как-то по-детски, совсем как Иван, когда его обижали.

Пожар затих, мужики баграми растаскивали бревна; появились две водовозки, головешки поливали водой. Иван прижал голову матери к своей груди, гладил ее маленькими, в саже и копоти от печеной картошки ладошками.

– Мама, не плачь, не надо, – успокаивал он неумело.

Анна поднялась, взяла детей за руки и повела домой.

Возле картофельного поля их встретила Петькина мать. Она встала рядом с Иваном, тяжело дыша, чувствовалось, как вокруг разливается острый запах самогонки. Сын никогда не видел, чтобы его мать улыбалась. Очень редко, если рассказывали анекдот, улыбка мелькала на ее лице, и даже не улыбка, а кривой оскал под злыми, холодными глазами.

Пила она постоянно – черные мешки под глазами, нездоровая одутловатость, трясущиеся руки… Глаза ее поблекли, выцвели и ничего не выражали, кроме одного – постоянной жажды алкоголя.

– Что случилось, Анна?

– Скотный двор сгорел, Лида.

– Кто же это постарался?

Мать глазами показала на ребят.

– Я так и знала, что этот гаденыш в могилу меня загонит…

Она изо всей силы ударила Петьку по затылку. Он отскочил в сторону и побежал в деревню.

– Перестань, Лида, – испуганно-униженно попросила мать. – Ребенок еще, не понимает…

– Беги, беги, вечером с тобой разберемся! – закричала Петькина мать вдогонку. И добавила уже потише: – Хватит с ними цацкаться… И ты! – зыркнула злым взглядом на Ивана. – Была б моя воля, повесила бы вас всех за ноги или выдернула руки, – и, шатаясь, побрела на пожарище.

Иван с матерью