Читать «Головы профессора Уайта. Невероятная история нейрохирурга, который пытался пересадить человеческую голову» онлайн
Брэнди Скиллаче
Страница 44 из 70
Уайт твердо верил, что его час приблизился: журнал People назвал его работу революционной, а изолирование и пересадку мозга обезьяны – одним из главных научных свершений последней четверти XX века[350]. Вместе с тем Уайт понимал, что часть общества упрямо считает его работу неэтичной, отвратительной, вредной. Поэтому он пустился в своего рода мировое турне – в надежде, насколько получится, донести до широкой публики «все за и против составного человека»[351]. (Те, кто побывал на его лекциях, узнали, что никаких «против» на самом деле нет – по крайней мере, в глазах Уайта. Он лишь против того, чтобы ученым мешали проводить эксперименты.) Уайт из года в год ездил на конференции по всей Америке и за границу, пытаясь убедить коллег, что его исследования не «псевдонаука». Но, обращаясь к массовому слушателю, он прибегал к другой тактике. Вместо того чтобы отрицать свою «франкенштейновщину», Уайт представлял Виктора Франкенштейна как ученого-новатора, первопроходца – например, в статьях для Reader's Digest и People. И даже на благотворительный бал в день Хеллоуина Уайт как-то явился одетым в викторианское пальто и с докторским саквояжем, подписанным «Доктор Франкенштейн». Что ни говори, Уайт умел попадать в газеты.
Некоторые дети Уайтов уже разъехались по колледжам, а для тех, кто еще остается дома, Роберт каждое воскресенье с линейкой в руках чертит график домашних обязанностей: своего рода дистанционное воспитание, пока он вдали от дома. Он постоянно звонит в Шейкер-Хайтс и иногда посылает письма. «Дорогая Пэтти, – пишет он жене из Парижа. – Я сел писать тебе настоящее письмо!» Вместо точки под восклицательным знаком стоит сердечко[352]. Уайт обещает, что в следующий раз возьмет Пэтти с собой в Россию, и спрашивает, как идут ее занятия в университете, успевает ли она писать курсовые по ночам, когда наконец угомонятся дети.
Пытаясь убедить международную общественность, что пересадка мозга ничуть не менее этична, чем пересадка почки или сердца, Уайт в какой-то момент понял, что спорит не о том. Публику гораздо сильнее тревожило другое – не этичность манипуляций с человеческой душой, а этичность даже самых простых медицинских опытов над животными. В 1980 году представители разных движений в защиту животных объединились в группу PETA (People for the Ethical Treatment of Animals, «Люди за этичное обращение с животными»), чтобы лоббировать законы, ограничивающие возможность исследовательских учреждений покупать животных в приютах, позволяющие людям подавать иски от имени животных и защищающие право животных на благополучие. Благодаря активности основателей, в частности Ингрид Ньюкирк, PETA привлекла внимание общественности. Зоозащитники даже устраивали собственные рок-концерты на MTV. К концу десятилетия склонность Уайта к публичным баталиям привела его в ряды противников PETA, а финансирование экспериментов, и без того скудное, теперь зависело от того, насколько Уайт сумеет угодить американскому обществу с его новым увлечением – благополучием животных. Чтобы продолжать опыты на обезьянах – усовершенствовать методы, которые он надеялся рано или поздно применить для пересадки человеческого мозга, – ему предстоит сразиться с PETA на ринге общественного мнения.
Семнадцать обезьян
11 сентября 1981 года полиция окружила лабораторию в местности Силвер-Спринг (округ Монтгомери, штат Мэриленд), пригороде Вашингтона. В ничем не примечательном двухэтажном здании располагался Институт поведенческих исследований. Наряд полиции, ворвавшийся с ордером на обыск в практически пустое по случаю выходных учреждение, едва не задохнулся от едкого смрада мочи и фекалий[353]. Особенно невыносимой вонь становилась у дверей вивария. Из маленьких грязных клеток на людей смотрели 17 обезьян из Филиппин. У некоторых из них отсутствовали пальцы. У других зияли раны на конечностях[354]. «Перчатки!» – скомандовал лейтенант Ричард Суэйн. Иначе в такой антисанитарии работать нельзя. «Я не раз проводил обыск по ордеру, – рассказывал он потом репортерам из The Washington Post. – Работал по убийствам, по наркотикам, в притонах, но в той комнате я впервые почувствовал, как мне страшно за собственное здоровье просто потому, что я туда зашел»[355]. Это был первый в истории США полицейский рейд в научно-исследовательский центр, и состоялся он при посредстве человека по имени Алекс Пачеко, одного из основателей движения PETA.
«О правах животных я впервые услышал в 1978 году», – писал позднее Пачеко в статье о «семнадцати из Силвер-Спринг»[356]. Он родился в Огайо и собирался стать католическим священником, но его судьбу изменило посещение скотобойни, где летом подрабатывал его приятель. Алекса потрясло бесчеловечное обращение со скотом, и утешение он нашел в работах Питера Сингера.
Сингер, профессор биоэтики и видный борец за права животных, написал свою фундаментальную работу «Освобождение животных»[357] всего тремя годами ранее. К 1978 году Сингер издал написанную в соавторстве с американским философом Томом Риганом книгу «Права животных и обязанности человека», где его идеи получили дальнейшее развитие. Иногда Сингер делал оговорки об экспериментах (допуская их необходимость в ряде случаев), но и он, и Риган считали, что лучший способ использовать животных в научных исследованиях – «это вовсе не использовать животных»[358]. После выхода книги Ригана и Сингера The New York Times напечатала статью, где число животных, ежегодно используемых для экспериментов, оценивалось в 80 млн, в частности 45 млн крыс и мышей, 700 000 кроликов, 500 000 собак и 200 000 кошек[359]. Большинство этих жертв, говорилось в статье, «никоим образом» не помогли ни биологии, ни медицине (поскольку эти опыты, по мнению журналиста, не привели к серьезным научным прорывам). Но неважно, был ли какой-то смысл в гибели этих животных: приносить их в жертву – уже преступление само по себе. «Смерть – худший вред, ведь это самая невосполнимая потеря», – настаивал Риган: нельзя относиться к животным как к расходному материалу[360]. Как и у человека, у других животных есть чувства, и они заслуживают равных с нами прав. Молодой Пачеко горячо соглашался. Он с энтузиазмом влился в движение, а через два года, в 1980-м (к тому времени он уже был студентом Университета Джорджа Вашингтона, где специализировался в политологии и экологии), познакомился с закаленной активисткой Ингрид Ньюкирк.
Ньюкирк, уроженка Англии, в юности переехала в Индию, где они с матерью стали волонтерами у матери Терезы и помогали заботиться о прокаженных. Идеями защиты животных Ньюкирк прониклась еще за границей, а потом, приехав в США, 11 лет боролась за улучшение положения животных в качестве первой в округе Колумбия женщины – представителя по правам животных. Будучи сторонницей принятия законов, регулирующих стерилизацию и кастрацию домашних животных и гарантирующих государственное финансирование ветеринарных услуг, она пристально следила за работой таких международных организаций, как британский Фронт освобождения животных. Она тоже читала работы Сингера, а собственный опыт в зоозащите убедил