Читать «В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник)» онлайн
Илья Григорьевич Савченко
Страница 34 из 72
При мне началась «каторга» для дивизиона. Словечко это было пущено красноармейцами, как мне передавали казаки. Я ввел уставной режим. Все должно было делаться в положенные часы, на каковой предмет я объявил расписание дня, предупредив, что за нерадение буду наказывать по всей строгости революционной дисциплины. Два раза в день, утром в 6 часов и вечером в 7 часов, была назначена генеральная чистка лошадей на эскадронных коновязях. Коновязей не было и в помине, и в три дня пришлось их выстроить. Я сам выходил на уборку и требовал, чтобы все эскадронные командиры со всем своим командным составом были на своих местах. Утром и после обеда – строевые занятия. Расписание занятий я объявил в приказе и приказал неуклонно руководствоваться им. В первые же дни некоторые командиры эскадронов оказались неисполнительными. Я доложил Понамареву, и кой-кто сейчас же был отрешен от командования, двух эскадронных командиров оштрафовали в размере половинного месячного содержания, одного подвергли аресту на гауптвахте с объявлением в приказе по дивизиону.
Дивизион мне нужно было сделать своим, таким, который бы беспрекословно подчинялся моему приказу. Только такой послушный дивизион мог быть полезен в возможном будущем…
Не успел я еще ввести твердого режима в дивизионе, как получился приказ: ввиду контрреволюционного настроения близлежащих к Екатеринодару черноморских станиц, дивизион перевести в станицу Ново-Титаровскую.
Это было прикрытие для Екатеринодара, если бы черноморские станицы вздумали серьезно зашевелиться.
Переход в контрреволюционный район подбадривал меня – можно было и помощь оказать черноморцам.
В Ново-Титаровскую мы прибыли уже в порядке и в порядке расквартировали эскадроны. Вновь отстроили коновязи. За станицей было великолепное поле. Я разбил здесь несколько манежей, стенки обложил дерном, сделал манежные препятствия, приборы для рубки и работы пикой и пр. Через неделю в дивизионе шла уже жизнь нормальной воинской части. Понамарев ни во что не вмешивался и большую часть времени проводил в Екатеринодаре, слегка покучивая там и предаваясь отдыху. Но как-то все же заглянул он ко мне на плац. На двух манежах шла езда. В одном ездили с седлами, на другом – без седел. Одни эскадроны занимались взводным учением, другие – учились рубке, третьи – работали пиками. Я подобающе встретил начальство, вернее, неподобающе. Согласно красному строевому уставу, командиру части, если только он не объявил заранее, что будет инспектировать свою часть, никаких знаков воинской вежливости не оказывается – ни «встречи», ни команды «смирно» ему не положено. Командир того эскадрона, к которому он подъезжает, берет только под козырек. Я проделал Понамареву старорежимную встречу: выстроил эскадроны, скомандовал «смирно» и поскакал с рапортом. Понамареву этот старый режим понравился. Он объехал эскадроны и попросил меня показать ему полковое учение, которого он никогда, кажется, не видел. К полковому учению дивизион не был еще подготовлен, и потому я мог показать Понамареву только несколько элементарных построений, с которыми дивизион уже был знаком.
После смотра Понамарев произнес речь, в которой говорил о революционной армии, о том, что мы – авангард мировой революции, что по нашему образцу все народы будут строить жизнь.
– Мы рыцари новой жизни. Но это звание обязывает. Оно требует подвига и примера, лишений и жертв… Я знаю, как труден режим дисциплины и как хочется вам отдохнуть после победных боев с белыми бандами. Но бой еще не кончен. Мы все еще в стане врагов, и потому сабли наши не должны затупляться. Будем работать, не будем тяготиться тяжелой воинской службой. Настоящий отдых еще далеко впереди. Вы имеете опытного руководителя. Учитесь у него кавалерийскому искусству. Сим победиши!
С песнями пошли эскадроны по квартирам…
Не знаю, о чем думал Понамарев, пропуская мимо себя стройные ряды… Я же думал о том, что, если Бог поможет, эти эскадроны, быть может, сыграют свою роль…
Мой вестовой, толкавшийся все время среди красноармейцев, питал меня сведениями о настроениях в эскадронах. Красноармейцы делились у нас на «своих» и на «чужих». «Свои» не роптали на меня, так как понимали, что я прибираю дивизион к рукам, чтобы иметь его на всякий случай. «Чужие» открыто проклинали заведенную мной «каторгу». Чистка лошадей, манеж, учения, дисциплина, наказания за распущенность – а за всем этим я следил – все это было для «чужих» непривычной мукой, возвращением к «проклятому старому режиму».
В дивизионе было много донцов. Одни из них были в Красной армии еще с Мироновского восстания, другие стали «товарищами» только после мартовской новороссийской драмы. Эти две группы донцов были между собой на ножах. Наступающей стороной были новороссийские пленники. Они упрекали мироновцев в гибели Дона и грозили, что станицы с ними будут еще расчет производить.
– Вернемся на Дон… Не вечно же будет комиссарское царство… Там поговорим, кто что делал и где был, – говорили пленные.
– А вот ты поразговаривай, так в Чрезвычайке в гостях побываешь, – припугивал мироновец, но до начальства эти домашние разговоры не доходили, если только не вмешивался в разговор кто-нибудь из красноармейцев-коммунистов, которых было, впрочем, немного в дивизионе, но все же они были и были старательно рассироплены по всем эскадронам, это были глаза и уши комиссара дивизиона. Донцы же, как ни ссорились между собой, сора из избы не выносили. Мироновцы и сами нередко подумывали о том, что день расплаты за грехи перед родиной когда-нибудь да настанет.
В дивизионе было немало мироновцев, буденовцев, жлобинцев, думенковцев, блиновцев и прочей прославленной братии, считавшей себя кавалерийской аристократией и бывшей в явной оппозиции мне и моему режиму. Стычки с ними бывали нередки. Понамареву я докладывал о дерзостях «аристократии», и он, должен отдать ему полную справедливость, всегда, просто с моих слов, без комиссарской проверки становился на мою сторону и беспощадно грел «аристократию». Особенно дерзких и хулиганствующих мы под разными предлогами сплавляли из дивизиона.
Самое ощутительное наказание для буденовца или думенковца – это перевод в пехоту. Обычно «аристократ» предпочитал дезертирство такому умалению его кавалерийского достоинства. Страх перед разжалованием в пехоту помогал мне справляться с распущенным дивизионом.
Приналег я как-то на один эскадрон, в котором было особенно много хулиганствующих думенковцев. Занимался я с ними ездой без седел. Во время перерыва для отдыха слышу разговор: упражнение это «старорежимное», «уставом Красной армии не предусмотренное», «у Думенки этим не занимались»…
И уже с расчетом, чтобы я непременно услыхал, думенковец подчеркнуто громко сказал:
– А били офицериков почем зря! Изюминка тут в другом… Лихость нужна, а не каблучок в манеже оттягивать да локотки прижимать…
Играя обнаженной шашкой, он приговаривал:
– Каблучок тянуть не умею, а вот этой самой сабелькой