Читать «Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих» онлайн

короче», «ебаный в рот», «ебать мой хуй», «да ну на хуй», «ебануться». Все предложения строились именно вокруг этих фраз. И чаще всего только на них и останавливались. Ни в общей камере Бутырки, ни в черных отрядах ИК-3 Григорий не слышал такой сквернословной матерщины и такого поголовного скудоумия, как в карантине семерки. Да и о жестокости такой, как в тамбовских СИЗО и УВД, в Москве не слыхивали. Истории находившихся одновременно с Гришей в карантинном отделении Володьки Толстого и Коли Рассказовского — яркий тому пример.

Владимир был пухленьким изнеженным домашним мальчиком, которого посадили за растрату на четыре года. Он подрабатывал на бензоколонке, и однажды проворовавшийся директор решил повесить все свои косяки именно на него. В первый же день после задержания оперативники быстро поняли, что этот рохля легко сделает им статистику по раскрываемости, если они слегка нажмут на него. В СИЗО Моршанска сокамерники по настоятельной просьбе сотрудников оперчасти увидели в формах пухляша излишнюю женственность, затащили его в сортир, посадили на унитаз, прилепили на лоб фотографию голой бабы и заставили по очереди сосать их члены. Затем бросили его матрас к туалету и объявили обиженным. На следующий день Володя подписал все, что хотел следователь, лишь бы только его перевели в другую камеру.

Николай из Рассказово получил четырнадцать лет строго режима за показ своего полового органа четырнадцатилетней девочке и оторванный капюшон на куртке пятнадцатилетнего мальчика. Суд был скорым и непредвзятым. Из всех доказательств по делу были только признательные показания осужденного. Как рассказал сам Коля, студент третьего курса факультета прикладной математики, гордость потока и любимец всего двора, в районе их общежития в Моршанске действительно не так давно появился эксгибиционист, который любил показывать свое обнаженное тело молоденьким девочкам и мальчикам. И вот однажды по дороге из института в общагу его остановили полицейские и попросили быть статистом в опознании опасного преступника. Он из любопытства согласился и, получив табличку с номером, вместе с другими четырьмя молодыми людьми зашел в комнату, встал лицом к зеркалу. Минут через пятнадцать зашли три амбала-опера. Сильно ударив его под дых и по шее, скрутили руки за спиной и вывели в другой кабинет. Там его посадили на железный стул и пристегнули наручниками к металлическим прутьям решетки камеры, объяснив, что потерпевшая узнала в нем извращенца, который показывал ей свой член, а потерпевший — человека, который гнался за ним для изнасилования и оторвал ему капюшон от куртки. Коля, естественно, отрицал свою вину. Он даже вспомнил, что в те дни, про которые говорили дети, вообще готовился к сессии дома у матери, но опера были неумолимы. Они не хотели проверять алиби задержанного, а просто пустили через него ток из розетки и выбили необходимое признание.

— Раз в обиженку в СИЗО не загнали, значит, говорит правду, — резюмировал завхоз карантина, также слушавший рассказ Коли.

— Хочешь, я тебе кассационную жалобу напишу? — предложил Гриша. — Можем вплоть до Верховного суда дойти. Там такие дала развалить возможно!

— Спасибо тебе! Я, может быть, воспользуюсь твоим предложением позднее, а сейчас мать адвоката дорогого наняла, дом для этого продала и в квартиру переехала. Он сказал, что надо настоящего преступника поймать, только тогда обвинения могут снять, а пока все бесполезно, потому что я во всем признался.

За несколько дней до распределения по отрядам в карантин начали приходить завхозы и тягать к себе новеньких на разговор. Кто-то искал себе дневального, кто-то — бесплатную рабочую силу, интересовали также художники, чтобы рисовать стенгазету и плакаты, и мастера по ремонту помещений.

Гриша очень ждал, что кто-нибудь придет к нему из гаража договариваться о работе, как обещал Боря Нестеров на тройке, но никто не шел. Была у него надежда и на завхоза пятого отряда, в котором жили те, кто работал в швейном цеху, но ни один из местных козлов даже не захотел с ним говорить. Складывалось впечатление, что все сторонились Тополева, как прокаженного, а один по секрету даже заявил Собаке, представлявшему интересы Гриши, что с таким личным делом, как у него, лучше к себе в отряд не брать.

В последний перед выпуском вечер в барак карантинного отделения пришел очень высокий крепкого телосложения парень лет тридцати пяти с уникальным взглядом гипнотизера. Он пригласил Григория на разговор тет-а-тет в том же кабинете, где с ним беседовал оперативник.

— Меня зовут Женя, в лагере кличут Удав. Может, слыхал уже?

— Привет, Женя! — поздоровался Тополев. — Нет, пока не слышал про тебя ничего.

— Ну, тогда давай знакомиться! — Тот протянул руку и крепко пожал Гришину кисть. — Я правая рука завхоза первого отряда Миши Ушастого. Про него-то, наверное, слышал?

— Про него слыхал. Собака рассказывал. Да и видел, по-моему, тоже, когда мусорный бачок выносил.

— А ты внимательный, как я посмотрю! — весело отреагировал Удав и широко улыбнулся. С таким выражением лица он действительно был очень похож на огромную змею, смотрящую на кролика перед броском. — Много о тебе слухов разных ходит, да и шлейф мутный за тобой из трешки и Бутырки тянется… — задумчиво произнес он и еще внимательнее впялился взглядом в собеседника. — Буду с тобой откровенен, — продолжил Женя после минутной паузы, во время которой он несколько раз глубоко затянулся сигаретой, срисовал реакцию Гриши, который старался быть абсолютно спокойным и даже слегка как бы равнодушным к услышанному, и выпустил едкий дым в потолок. — Менты тебя боятся и на промку выпускать не будут. Чего-то там им троечные мусора в уши напели про тебя, поэтому и трухают. Так что у тебя есть два пути. Первый — в девятый отряд на перевоспитание. Но, как нам про тебя рассказали блатные с тройки, долго ты там не задержишься: либо ты их, либо они тебя. Есть и второй — к нам в первый под крыло Ушастого. У нас в отряде проживают столовские, банщики, клубные и прочие завхозы школы и ПТУ. Отряд, можно сказать, элитный: вся здешняя интеллигенция скопилась именно у нас. В других бараках, если честно, даже поговорить не с кем — одно быдло и люмпены.

— Я все понял, Евгений! Сколько? — прервал Удава Гриша.

— Смотри, за спокойную жизнь в отряде и на зоне, за право не выполнять сто шестую, иметь постоянную сотовую связь, валяться на шконке почти в любое время суток, тогда как другим это запрещено, и, самое главное, гарантированные поощрения по итогам каждого квартала — всего сто тысяч рублей.

— Единоразово? — заинтересованный предложением, переспросил Григорий.

— Десять тысяч завтра после распределения, а остальное можно в течение недели-двух.

Предложение было действительно заманчивым и вполне реалистичным. Ценник тоже показался Тополеву