Читать «Уральская Обь» онлайн

южной части Полярного Урала, преодолев наиболее легкий отрезок пути. Что будет дальше? Но не этот вопрос нас сегодня уже волнует.

Чтобы сварить обед, выбираем кастрюльку литров на семь и заполняем её на две трети макаронами. Я понимаю, что всего не съесть, но глаза заверяют в обратном. Как всё-таки дух человека слаб перед телом, вновь наглядно убеждаюсь я! Потребности организма диктуют нам определённые условия, и мы, как правило, безоговорочно подчиняемся им – ставим во главу угла значение обстановки, а не цели, и в результате не сдвигаемся с мертвой точки. Почему-то забываем столь броскую очевидность, что тело – это всего лишь физическая оболочка, что оно не вечно, что не сегодня-завтра оно умрёт. Можно подумать, будто весь человеческий мир и существует только затем, чтобы развивать только материальное представление о жизни! Ведь всё вещи в нём играют роль поддержания в первую очередь нужд именно телесных, хотя куда как интереснее жить для души – непредсказуемо, с приключениями, когда каждый новый день становится не похож на вчерашний. Приспосабливаться умеет и амёба, и я не приму мысли, что человеческая жизнь подобна ей! Человек способен именно на нестандартные поступки, противоречащие порядку вещей и порой – здравому смыслу: он не зверь, целиком зависящий от лесных угодий, не кедровка, раз и навсегда облюбовавшая место кормёжки, и не полярная крачка, совершающая ежегодные миграции по двадцать тысяч километров в одну сторону; он – исключение из правил. Да, человеку не принадлежит мир оленьих или чьих-либо других троп. Но он может обходиться без них. И в этом его несравненный талант.

Странно, правда? Значение человеческой ограниченности сразу предстаёт в новом свете. Да, человек чужд миру природы, но в глубине своей души он способен на нечто трансцендентное по отношению к ней. В том числе и тело его, столь ранимое и хрупкое, может быть полезным, перестанет быть обузой и начнёт помогать закалять человеческий дух, делать его сильнее. Вы скажете: «Нет уж, они совсем не нужны, эти мучения! И без них в жизни проблем хватает. Незачем придумывать себе дополнительные трудности». Но мне кажется, что такова и должна быть жизнь. Настоящая жизнь! Полная естественного восторга, пассажей изящества, жажды, подобной состоянию влюблённого… Чтобы каждый новый день нёс только радость, и лишь в крайнем случае грусть! Сомневаться здесь не в чем, потому что никакая другая жизнь не заменит вам таковой… Я бы оговорился – жизни «путешественнической».

Конечно, эти мысли не испортили мне аппетит, даже наоборот – все макароны, приправленные двумя банками прошлогодней тушёнки, мы умяли за обе щёки! И это были самые вкусные макароны с тушёнкой в моей жизни. После обеда умиротворённо залегли на лежанках прохладного дома. В желудке приятно отяжелело, двигаться больше не хотелось. «Однако, а недостаток пищи даёт о себе знать», – подумал я. И это когда до Кожыма остаётся ещё больше половины пути, а позади самая лёгкая его «дорожная» часть… Тут же меня снова охватывают сомнения, но я мгновенно пресекаю их. Сегодня мы не обездолены пищей и кровом, а что будет завтра – тогда и посмотрим! Мы взяли из дома столько провизии, сколько были в силах унести – сделали, что смогли, в остальном решив положиться на судьбу. Она же любит таких бродяг, как мы!

Жаркий день сходит «на нет», когда мы протираем глаза. Здесь, в природе, мне почему-то всегда легче просыпаться, чем в уютной домашней обстановке, в четырех стенах квартиры. Понежиться никогда не хочется, пробудился – и сразу вскочил, побежал к весёлому ручью. Так происходит, наверное, потому, что знаешь: спешить никуда не надо, проблемы не беспокоят, этот день будет принадлежать тебе и только тебе, и ты сможешь вдоволь подумать о жизни и обо всём, что тебя окружает, без каких-либо ограничений – насладишься им без остатка… Просыпаешься рано и без будильника – сам, идя навстречу прекрасному дню, которому ты всегда рад; пробуждаешься с желанием жить, а не с нежеланием идти на работу изо дня в день следуя по одному и тому же тёмному пути… Поэтому-то так приятно становится совершать даже самые мелкие действа, например, разводить костёр и справлять ужин, или бродить, собирая ветки и просто так изучая окрестности, разглядывая узорчатые письмена лишайников на камнях, насекомых, цветы и всё то, что обычно не замечаешь под ногами, чему не придаешь никакого значения… Видимо, биологический ритм человека не совпадает с ритмами прогресса, организм не успевает, да и не способен бесконечно себя перестраивать, и это нормально. Куда ненормальнее бежать сломя голову на работу и не принадлежать своим чувствам и мыслям. Вынуждаясь так делать, человек медленно убивает себя, тем временем как жизнь без излишеств – она всегда оказывается богаче и ярче! К чему человек привыкает в цивилизованном мире, подобием чего он становится? Страшно даже представить! Не принадлежать себе, что может быть хуже? Как будто из тебя вынимают душу и преподносят её на золотом блюде тому, что даже не оценит этого, потому что само не имеет души.

Спускаюсь к Лагорте за рыбой. Дорога есть, она еле заметна в невысокой траве берега реки, уводит вверх, нам же предстоит путь вдоль реки вниз. С сожалением принимаю, что дороги в нашу сторону нет. Это пугает. Решили остаться в доме на ночь и последующий день, только послезавтра идти. На открытом берегу, усыпанном круглыми валунами, встречаю ещё один оазис – группку лиственниц на зелёном клочке земли. Здесь старое кострище и… остов шезлонга. Как будто кто-то устраивал пикничок. Река закручивается в тихую заводь у обледеневших скал, нависших над её зеленоватой поверхностью и готовых вот-вот рухнуть. Особенно вдохновила синеватая, в прожилках, циклопическая глыбища льда с отрицательным уклоном. Если она съедет, будет настоящее землетрясение и «цунами» в придачу! Но рыбы в этой замечательной заводи совсем не оказалось, как я ни старался её найти. Возвратился ни с чем.

Пока я отсутствовал, Ваня наконец-то выкроил свободное время для основательной починки сапога. Вместо голенища от камеры, приделанного кое-как, взялся пришивать настоящее, нюхом обнаруженное им в куче мусора у домика на подходе к реке Труба-ю. Теперь он не просто шил, а всё что-то молча вырезал, кустарно выделывал и скотчем совершенно не интересовался. Я оставил его наедине с этим занятием и отправился на прогулку встречать солнце, теперь уже в другую сторону – прочь от реки, за Кершор. Там, повыше, что-то чернело и белело, и мне, конечно же, было интересно, что. На притоке Кершора наткнулся на глетчер[8], на этот