Читать «Избранные произведения. Том 3» онлайн

стояла, накинув на плечи полушубок, судорожно, но беззвучно позёвывая.

Раненая рука висела на перевязи. Несколько недель тому назад, когда Валя лежала в засаде, она была ранена минным осколком, но в госпиталь лечь отказалась.

– Валя! Ты что не спишь? Пожалела разбудить?

– Успею, отосплюсь. Ой, Лялька, как я на этот раз беспокоилась за тебя!

– А когда ты не боялась за меня, Валя?

– Нет, на этот раз особенно.

Валя села на нары и одной рукой обняла Лялю за шею.

Ляля прижалась лицом к её холодной щеке.

– Почему?

– Ты видела Грача?

– Видела. Какой-то он чудной сегодня, твой Грач. Что, поругались, что ли?

– Да нет, Ляля, не то… Понимаешь, он нашёл письмо, которое забросили к нам немцы. Ну, запугивают: дескать, привезли на этот участок какого-то там знаменитого своего снайпера. Остаётся, мол, вам жить день, не больше как два.

– Он, конечно, сказал об этом Ширяеву? – с тревогой спросила Ляля.

– Не только сказал, сам с ним пошёл. Решили вместе выследить такого крупного зверя. Они ведь оба сибиряки…

Шёпот смолк. Подруги улеглись. Они долго лежали молча, но Валя по дыханию угадывала, что Ляля не спит.

– Чего ты не спишь? И я из-за тебя никак не усну, – пожурила она подругу.

– Всё думаю… как они там? И почему они мне ничего не сказали? Я бы тоже с ними пошла. А теперь неспокойно у меня на душе.

– Не бойся. Пётр Михайлович один в десять раз опытнее, чем мы с тобой, вместе взятые. А с ним ещё и Грач. Он хоть молодой, а в опытности не уступит Ширяеву.

Ляля промолчала. Через некоторое время Валя снова высунула голову из-под полушубка.

– Ты всё не спишь? – сердитым шёпотом спросила она.

– Не могу, Валечка, не сердись.

– Фу, ненормальная… Не хотела отдавать до утра… Ну если тебе не спится, на уж, на! – протянула она подруге два письма.

Ляля мигом слетела с нар. И вот обе девушки уже сидят возле печки.

– От моей дэу-ани! От Хафиза! – радостным шёпотом захлёбывается Ляля. – Почему сразу не сказала? У-у-у! Задушу я когда-нибудь тебя, Валя, за твоё нечестное поведение, за скрытность, – бурно обнимает она подругу. И тут же углубляется в чтение. Письмо Хафиза она приберегает напоследок. Тесно прижав его к груди, читает она письмо матери и вдруг, забыв, что ночь, что кругом спят, громко хохочет.

– Да тише ты, – шипит на неё подруга, а сама не спускает своих смеющихся, горящих жадным любопытством голубых глаз с чёрных глаз Ляли, проворно бегающих по строчкам.

– Нет, ты только послушай, что пишет моя дэу-ани… Я тебе рассказывала о ней… Милая моя, дорогая дэу-ани!.. «Лялечка, завязывай шарф, когда будешь выходить на улицу. Не застуди ноги. Встретился мне твой балетмейстер, долго расспрашивал о тебе. Пусть, говорит, Ляля бережёт свои ноги…» Ой, Валя, а что мне с ногами делать, если я потеряю голову? Если бы ты знала, Валя, какой чудак наш балетмейстер!..

Читая письмо Хафиза, Ляля притихла.

– Ты плачешь, Ляля?

– Это от радости, что он жив.

Ляля вытерла слёзы и принялась читать письмо сначала.

Хафиз писал, что они полностью окружили под Сталинградом группировку немцев и теперь ни одному фашисту не вырваться из этого действительно железного кольца. Он писал, что накануне наступления они не спали всю ночь. Каждый ждал рассвета, стоя у своего боевого орудия. Потом кто-то из артиллеристов радостно крикнул: «Товарищи, рассветает!» У всех было какое-то полное торжественного благоговения чувство, будто они встречали великое утро, которое должно принести счастье всему человечеству…

…Поленья в печке догорали. Ляля, чувствуя на правой щеке приятное тепло, закрыла глаза.

7

Когда Ляля проснулась, от взрывов сотрясались стены землянки, сыпался с накатов сухой песок. В маленькое окошко ворвался солнечный луч; он заиграл на алюминиевых котелках, дробно позвякивавших на полке. В землянке никого не было. Дверца у печки отошла, горящие дрова от сильной тяги гудели. В землянке пахло горелой кашей. Видимо, Катайкин позаботился, принёс с кухни её порцию каши и поставил на печку, чтобы не остыла.

Прислушавшись, Ляля установила, что орудийный гул не сильнее обычного, а значит, и не стоит обращать на него внимание. Она сладко потянулась, словно дома, на пышных перинах дэу-ани, потом села, поджав под себя ноги. Только тут вспомнила она о Ширяеве, и сердце её похолодело. «Кажется, снаряды рвутся на высоте, где обыкновенно сидит в засаде Ширяев. Ну конечно, там. Неужели он обнаружил себя? Или, быть может, он подстерёг наконец этого немецкого снайпера?..»

Ляле нетрудно было представить, что творилось в эту минуту на высоте. Ширяев лежит в заснеженном окопе вниз лицом. Над головой его со свистом проносятся раскалённые осколки. А ему нельзя покинуть своё ненадёжное убежище – каждое его движение стережёт вражеский снайпер…

Соскочив с нар, Ляля быстро вдела ноги в валенки и потянулась за полушубком. В это время в землянку вошла порозовевшая от мороза Валя.

– Куда ты собралась?

– Слышишь, бьют по высоте… – Ляля растерянно замолчала. Да и что ей было говорить? Что она идёт на высоту? Но это же совершенная бессмыслица. Во-первых, её туда не пустит командир, а во-вторых, чем она сможет там помочь?

– Я из санбата, с перевязки, – не дождавшись ответа, продолжала Валя, будто не понимая замешательства подруги. – У землянки комбата стоит на посту этот чудак Шагиев. Сверх ватника шубу напялил, на голове что кочан – подшлемник с шапкой… Шапка с одной стороны вся рыжая – спалил, говорит, у печки. Ну, настоящий дед-партизан. Чучело чучелом. А шутками так и сыплет. «Видел, говорит, во сне жену. Только хотела угощать блинами, сержант – чтоб ему! – на пост разбудил». Тебе, Ляля, привет передавал. Когда, спрашивает, наш «самодельный» кружок соберётся? Он для тебя новый танец – «Лесная девушка» – придумал.

Ляля бросила полушубок на нары. Спокойная выдержка подруги заставила подтянуться и Лялю, – она-то ведь знала, как дорог этой скромной, неговорливой, но глубоко чувствующей девушке разведчик Грач. И Ляля нашла в себе силы улыбнуться, правда одними губами.

– Когда-то в школе ребята прозвали меня «дочерью ветра», теперь Шагиев – «лесной девушкой». Что больше подходит мне теперь, сама не знаю, – задумчиво сказала она.

– И то и другое хорошо. Ты бываешь такая разная, Ляля.

Ефрейтор Шагиев из первой роты был лучшим гармонистом в батальоне, а пожалуй, и в полку. Особенно удавались ему народные песни, русские и татарские.

С Шагиевым Ляля подружилась ещё в военном лагере. Шло комсомольское собрание. Они сидели у жарко пылающего костра и принимали в комсомол молодого