Читать «Мгновенная смерть» онлайн

разделенный на четыре поля. На первом, серебряном, помещался двуглавый орел Габсбургов, представлявший Священную Римскую империю, которую конкистадор увеличил до пределов, не поддававшихся подсчетам его современников. На втором, черном, — три короны Ацтекского тройственного союза[43], над которым он одержал победу 13 августа 1521 года, в День святого Ипполита. На третьем, червленом, о доблести конкистадора напоминал лев, а на четвертом, лазоревом, изображался город Мехико, стоящий на водах. Вокруг щита, на манер каймы, обрамлявшей и украшавшей четыре эмблемы, вилась цепь, и с нее свисали отрубленные головы семи вождей, правивших городами на берегах озера Тескоко. Хорошим вкусом Кортес не отличался.

Герб и оружие так и не попали в Мексику, потому что к моменту смерти отца Хуане исполнилось четырнадцать и мать решила вернуться с ней в Испанию, подыскать партию под стать их неслыханному богатству, чем страшно разочаровала несчастного поэта Родригеса, который лишился возможности нажиться.

Вдова Кортеса с дочерью поселились в Кастильеха-де-ла-Куэста, где герб, оружие и скапулярий были вручены им в ходе торжественной церемонии, на которой присутствовала вся сомнительная компания, сопровождавшая конкистадора в последние дни. Продлилась церемония не дольше, чем варится яйцо. После чего дамы переключились на попытки породниться с герцогами Алькала, и это заняло у них немногим больше времени, чем вручение реликвий, поскольку все гранды Старой Испании — так Хуана Кортес называла страну, где ей уже начинало не хватать воздуха, — были в долгах, как в шелках, и стремительно катились вниз по социальной лестнице.

Гигантские головы

Кардинал Франческо Мария дель Монте обладал всеми вообразимыми недостатками, способными покоробить контрреформационную курию, ярую поборницу нравственной чистоты. Он родился в Венеции, представлял в Ватикане сомнительные интересы Медичи и французской короны и имел неисчислимые капиталы, которые употреблял главным образом на то, чтобы развращать всех вокруг — в первую очередь собственную плоть. В число его друзей входили самые состоятельные банкиры в городе и целая плеяда кардиналов, способных при желании отравить существование папе. Кроме того, в его распоряжении находились разные музыканты, художники, поэты и певцы-кастраты, готовые в случае надобности распустить сокрушительные сплетни по всему Риму. За этой стеной дель Монте не чувствовал себя абсолютно неуязвимым — да и никто, кроме папы, не чувствовал этого в те времена упрямых кардиналов и распоясавшихся инквизиторов, — но мог позволить себе гораздо больше других. Его капризы и прихоти далеко заступали за довольно, впрочем, размытую черту приемлемого и даже законного.

Вопреки всему, кардинал дель Монте умер в старости, среднем достатке — жил он на широкую ногу, но вором не был — и отличном расположении духа. Папой он не стал исключительно потому, что недавно вступивший на престол Филипп IV Испанский вмешался в решение конклава 1621 года, чтобы преградить французской короне путь к вратам Святого Петра. Финальный раунд в Сикстинской капелле был проигран Алессандро Людовизи, будущему Григорию XV.

Несмотря на огромную власть дель Монте, ни единый римлянин-современник не мог бы пожаловаться на нерадушный или нещедрый прием в палаццо Мадама, из которого кардинал в течение трех десятилетий руками в шелковых перчатках вершил ватиканскую политику; никто никогда не мог обвинить его в том, что проворачиваемые им дела — темные и сложные, учитывая, что он представлял в городе великого герцога Медичи, — причинили кому-либо телесную боль или повлекли утрату имущества, и никто, абсолютно никто не осмелился бы усомниться в его удивительном умении распознать произведение искусства, обещавшее вскоре умножиться в цене.

Если дель Монте покупал картину и вешал у себя в знаменитом музыкальном зале, он обеспечивал художнику место в коротком списке кандидатов на роспись алтаря во вновь строящейся капелле или стены в очередном клуатре.

Историк Хелен Лэнгдон исследовала коллекцию живописи, собранную дель Монте в палаццо Мадама. Его Леонардо, Рафаэли и Микеланджело оказались копиями, зато пять Тицианов, один Джорджоне, несколько Личинио и Бассано — подлинниками. Подражая великому герцогу, он увлекался собиранием портретов.

В коллекцию входят около 600 полотен (а также скульптуры и керамические изделия), из которых 277 — «картины без рам, в четыре пяди каждая, изображающие пап, императоров, кардиналов, герцогов, прочих именитых мужчин и даже не одну женщину». Водворившись в палаццо Мадама, дель Монте нанял художника Антиведуто Грамматика — да, да, такое вот имечко, — чтобы тот нарисовал ему кучу копий портретов. Джованни Бальоне в труде «Жизнеописания художников, скульпторов и архитекторов» отмечал, что Антиведуто Грамматика прославился в свое время как «знатный рисовальщик гигантских голов».

Вполне вероятно, что дель Монте познакомился с Микеланджело Меризи да Караваджо в мастерской Грамматика, когда тот, прозябая в бедности и безвестности, писал там гигантские головы за сдельную оплату.

Большинство портретов, украшавших стены палаццо Мадама, к счастью, утеряны: они были ужасны, копии с копий, сделанные в мастерской художника средней руки, чье имя дошло до нас только потому, что связано с юностью Караваджо. На тех немногих, что удалось идентифицировать, нет и следа искусной кисти Меризи — то ли потому, что он не принимал в них участия — у Грамматика было много подмастерьев, — то ли потому, что клепал их один за другим, не стремясь никому ничего доказать. Караваджо подумывал, как бы основать собственную мастерскую в городе, который задавал тон искусству того времени, и, вероятно, считал, что вкладываться в работу, не приносившую больших денег, — только время терять.

При этом сохранилось несколько голов — не всегда гигантских — самого Караваджо. Он изобразил себя в чаду лихорадки в «Больном Вакхе» и в ужасе перед лицом смерти в «Мученичестве апостола Матфея». 29 мая 1606 года он убил Рануччо Томассони на теннисном корте и был приговорен к обезглавливанию. В последующие годы написал собственную голову отрубленной на двух картинах: «Давид с головой Голиафа», которую отправил Шипионе Боргезе[44], чтобы тот замолвил за него словечко перед папой Павлом V, и «Саломея с головой Иоанна Крестителя», которую подарил Великому магистру Мальтийского ордена, стремясь заручиться поддержкой рыцарей, потому что папские убийцы наступали ему на пятки.

Еще один автопортрет, в образе юноши, мы находим в «Музыкантах», написанных, когда Караваджо пребывал под покровительством дель Монте и жил на первом — отведенном для прислуги — этаже палаццо Мадама. Сладострастие приоткрытого рта, свежесть обнаженных плеч, умоляющий взгляд, обращенный к единственному зрителю, — это была первая картина, предназначенная для единоличного созерцания кардиналом, — наводят на мысль о какой-то слишком уж чувственной благодарности со стороны художника. В «Музыкантах» он изображает себя четырнадцати- или пятнадцатилетним, в то время как на самом деле ему исполнилось добрых и ярко прожитых двадцать. Думать об этом тревожно,