Читать «Пёсья матерь» онлайн

ее мать. Рубини держала высоко над головой графин так, чтобы мать смогла попить. Тогда ее мать взяла графин, но пить не стала, вместо этого она тщательно умыла лицо и шею, чтобы стереть нечистоты и пепел. Тогда достопочтенный гражданин выхватил у нее графин и вылил остатки воды в толпу, люди гулко засмеялись, и все кричали «ура», «ура», а колокола все звонили, гражданин подскочил к матери Рубини Мескари и разбил яйцо ей о голову, и оно стекало по ее шее; люди взорвались от смеха, и тогда юная Мескари Рубини зацепилась за грузовик и немного подтянулась. Тогда гражданин с флагом спрыгнул с борта и спустился с грузовика, а толпа приветствовала его радостными возгласами и рукоплесканиями. Тогда с Мескари Рубини произошла удивительная метаморфоза, она словно обрела второе дыхание. Она начала торжественно хлопать в ладоши, а затем резко выкрикнула в толпу: слава моей матери, слава Мескари Асимине, слава моей матери Асимине. И толпа хлопала в ладоши и душераздирающе хохотала, словно это была пьеса труппы варьете. Мескари Рубини не плакала: только глаза сверкали от ярости.

И только тогда мать Рубини Мескари подала голос, но то был один лишь крик, точнее, звук. И кто-то из толпы снизу бросил в нее мокрую тряпку, всю вымазанную в золе, бросил прямо в глаза. И Мескари Рубини, что висела, зацепившись за кузов грузовика, обернулась к толпе в решимости что-то сказать им всем, но говорить она не могла и поэтому начала лаять. Как замученный бродячий пес. Тогда ее мать начала бредить и кричать «прогоните ее, прогоните собаку, заберите отсюда эту псину, что увязалась за мной, прогоните, что этой псине надо, я не ее мать», и она так и продолжала бредить, совсем не смеясь.

…я помню лишь это, больше ничего. Какой же в конце концов бесчувственный зверь этот человек – все забывает. Но я хотела рассказать о другом: в конце концов мать оставили у Священной Митрополии Бастиона, и мы вернулись домой, по пути, точно помню, я вела ее с гордостью, как трофей, как будто несла знамя, а все прохожие вели себя так, словно ничего и не произошло. И я повторяла себе: уж этот день я запомню. И вот видишь, теперь половину всего позабыла!

Когда мы вернулись домой, я усадила мать за стол, нагрела воды и вымыла впервые в жизни. Второй раз я мыла ее где-то сорок два года спустя, здесь, в нашей квартире в Афинах, когда она умерла.

Потом я начала готовить суп, раздался стук в дверь, это была тетушка Канелло. Мать кинулась к двери, навалилась на нее всем телом и не открыла, а тетушка Канелло снаружи кричала: открой мне, Асимина, дорогая, открой я тебе говорю! Она была очень зла, но вся обливалась крокодильими слезами. Мать прижала дверь. И тогда тетушка Канелло ударила дверь ногой и зашла в дом.

– Я принесла вам немного тушеной курицы с картошкой, – сказала она.

Только это, ни слова больше. И все плакала. Она оставила кастрюлю с едой и дала матери довоенный платок в цветочек, чтобы покрыть голову. И ушла, вся молчаливая и сердитая.

Потом мы вдвоем сели за стол и съели тушеную курицу с картошкой, и я вспомнила нашу курочку, которую я тогда похоронила у себя под кроватью: если бы эта курица была собакой, сказала я, и до сих пор жила, сейчас бы мы скормили ей косточки.

Наш Фанис не пришел этим вечером ночевать. Не пришел и на следующий. Мы легли спать очень рано, мы спали вдвоем в кровати матери, не спрашивая друг дружку, куда ушел наш мальчик. Мы рано легли, потому что утром мне нужно было идти стирать к мадам Маноларос.

И вот так с наступлением освобождения мы впервые съели курицу, которую не видывали со времен начала оккупации.

А на следующее утро мы завтракали молоком с какао и настоящим сахаром, это все нам принесли тетушка Фани, мать бедняжки Афродиты, с тетушкой Канелло. Эта начала орать еще с улицы, как будто бы ничего и не случилось. Однако на сей раз моя мать открыла дверь, даже побежала открывать. Две женщины стремительно вошли в дом: тетушка Фани улыбалась впервые после смерти своей девочки, они словно собирались в поездку и смеялись так, будто жизнь продолжалась.

Моя мать выпила молоко с какао и даже обмакнула в него хлеб. Так что две наши гости ушли со спокойной душой – Канелло на работу, а тетушка Фани к своему вязанию. Я тоже спокойно ушла на работу, и когда вернулась вечером, мать сидела у окна с открытыми шторками. Дом был убран, все чисто, она даже сняла со стекол синюю оберточную бумагу, которую нас заставили наклеить захватчики для затемнения, и вдобавок побелила раковину – в доме было чисто и радостно.

На другой день вернулся и наш Фанис. Он ничего не спросил. Я даже не знаю, где он спал, да и спрашивать не стала. Уже много позднее, на похоронах матери, он рассказал мне, что его тогда приютил Костис, сын господина Козилиса из окружного управления. Первую ночь наш мальчик спал на улице у Каналов, рядом с источником. А еще дальше, за церковью Святого Розалима, жил господин Козилис: они были коммунистами, но семья очень порядочная. Костис позвал нашего Фаниса ночевать к ним в дом, он пошел, его там накормили, но на ночь он не остался, ушел и опять спал у Каналов. Костис и слова ему не сказал про нашу мать. (Сейчас он преуспевающий глава театральной труппы в Афинах, у него очень красивая жена, тоже актриса, не такая талантливая, как я, конечно, – ее зовут Евгения.)

Матери Фанис ничего не сказал и спрашивать тоже ничего не стал. Он только смотрел на нее: как она сидит у окна в цветастом платочке, который ей подарила тетушка Канелло; вам очень идет платок, мама, сказал он и расплакался. Наша мать не говорила. Тогда пришла тетушка Козилис, мать Костиса, высокая и скромная женщина. Она заглянула к нам в окно, увидела нас, облегченно вздохнула, оставила снаружи на подоконнике миску и ушла.

Но даже между собой, оставшись наедине, мы не говорили о матери. И даже сейчас, когда мы уже выросли, никогда не упоминаем этот день. Ровно как и день похорон; и когда Фанис приехал по этому случаю, рассказал мне только одно – где спал «те» два вечера, когда впервые в жизни ушел из дома.

Наша мать тоже не