Читать «Игроки и игралища» онлайн

от него отказались, то вовсе не потому, что он казался нам путем самодраматизации, или потому, что мы были чрезвычайно одушевлены идеей сохранения наследственного благородства известных нам форм культуры, равнозначных в нашем сознании формам человеческого достоинства. Мы отказались от него, потому что выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры – и выбор этот был опять-таки эстетический, а не нравственный.

Это цитата из Нобелевской лекции Бродского, и я почти стопроцентно убежден, что, говоря о «другом пути», он имел в виду прежде всего лианозовцев. Они были единственными, кто предложил другой путь (другой применительно не к личной поэтике Бродского, а к тому культурному вектору, проявлением которого эта поэтика была). Более того, именно их путь был хронологически первым, и до известного момента он должен был любому глубокому наблюдателю казаться единственным.

Лианозовцы, по всей видимости, ощущали себя кем-то вроде людей, которые после ядерной катастрофы честно высекают настоящий каменный топор, в то время как другие торгуют уцелевшими деталями машин и собирают из них симпатичные, но неработающие устройства. В 1950-е годы это было вполне адекватное мировосприятие. Но потом произошло непредсказуемое: та линия поэзии, которая претендовала на прямое наследование высокой модернистской традиции, стала чрезвычайно разрастаться и усложняться и, что важнее всего, стало очевидно, что не все в ней – подделка или неудача. Этого не должно было случиться. Все было против этого – история, социология… Но «жизнь победила смерть неизвестным науке способом». А значит, лианозовская стратегия потеряла внутреннее обоснование. Она стала лишь вариантом стилистических поисков.

Для школы ситуация была драматична, но не для отдельных ее представителей. Генрих Сапгир до 1963-го примерно года был (на мой, понятно, личный вкус) чуть ли не самым малоинтересным из лианозовцев, а с этой даты стал лучшим, ярчайшим из них. И понятно, почему: он поэт не барачный, а барочный, щеголь, циркач, и расцвести он мог только в культуре пестрой, богатой, разнообразной. В случае Игоря Холина все было прямо наоборот. Лучшее написано им до середины 1960-х, а спустя десять лет он вообще замолчал. Сложнее всего обстоит дело с самым молодым и самым, действительно, «авангардным» (по внешним приметам) лианозовцем – Всеволодом Некрасовым. Но это тема для отдельных размышлений.

В том самом 1963 году в Лианозово гостил один двадцатилетний ленинградец. Он читал свою прозу. Проза была отличная (повесть «Летний день»), а звали ее автора Олег Григорьев. Как поэт он развернулся, кажется, чуть позже. На первый взгляд из лианозовцев ему ближе всего ранний Холин – и тематически, и по инструментарию. Но дело не в том даже, что Холина интересовал бытовой и социальный аспект грубой жизни, а для Григорьева она была лишь источником причудливых антропологических разворотов. «Младший братец» ленинградских шестидесятников, дышавший одним воздухом с Бродским, Аронзоном, Вольфом, Хвостенко, друг детства Кривулина и Шемякина, Григорьев вырос в обстановке, где гениальность распространялась как вирус, где любые художественные возможности казались открытыми – пятидесятническая «бедность, бедность словаря» была для него мало представима. «Выбор культуры» уже был сделан, и это был путь восстановления высокого и сложного, ускоренной регенерации языка. Брутально-примитивистская эстетика Григорьева – это был лишь его индивидуальный путь к высокому и сложному, путь не столь уж окольный.

Если присмотреться к интонации, к фактуре стихов Григорьева, вдруг понимаешь, что в этих отношениях он гораздо ближе не к Холину, а к Кропивницкому с его безошибочной аристократической «небрежностью» (в сочетании с далеко не аристократическим материалом). Кропивницкий вполне мог бы написать – ну хотя бы это:

В пиджаках, в штанах суровых

Сумасшедшие сидят.

Ну, а если ты здоровый —

Это просто сущий ад.

Визги, горькие метанья,

Как на бойне вой коров,

Индюшачьи бормотанья,

Бесконечный женский рев…

Не говоря уже о том, что из всех лианозовцев только у Кропивницкого есть нечто подобное отстраненному любованию никак не описанными (Григорьев был принципиально против описаний, эпитетов, метафор – чистый предмет и чистое действие) – только названными вещами:

Окошко, стол, скамья, костыль,

Селедка, хлеб, стакан, бутыль.

(Не надо забывать, что оба были живописцами.)

Это не было прямое влияние, думается: скорее некое внутреннее родство людей, разделенных антропологической пропастью. Даже не людей – люди-то были совсем разные! – а энергетических волн, умирающей и родившейся. Григорьев так же случайно местами «совпадает» с Кропивницким, как Аронзон с Николевым. То свободное дыхание, которое Кропивницкий наполнил именами бедных и темных вещей, у Григорьева само проросло из этих вещей. Вместе с ними пророс его хозяин, человек играющий. Страдающий, юродивый, пьяный, голодный, гонимый – но все равно играющий в самом высоком и чистом смысле слова.

И это, конечно, было чудом.

Имярек, или человек (с) изнанки[45]

Сергей Чудаков. Справка по личному делу: Стихотворения, статьи, биография, комментарии (Сост. и коммент. И. Ахметьев, В. Орлов. М.: Культурная революция (Культурный слой), 2014)

Том поэта Сергея Чудакова включает все его поэтическое наследие (примерно 150 стихотворений – за несколько десятилетий работы; немного), примерно половину опубликованных им при жизни (в молодости) статей и документальный роман Владимира Орлова «Чудаков. Анатомия. Физиология. Гигиена».

О романе стоит сказать особо. Это – сложный и искусный коллаж из (в первую очередь) воспоминаний и свидетельств друзей/приятелей/знакомых. Свидетельства, надо сказать, различны по жанру и характеру: есть устные рассказы под запись, есть отрывки из опубликованных мемуаров. Есть и просто канцелярские документы (университетские, тюремные, медицинские). Надо отдать должное Орлову как писателю: какофонии не возникает, наоборот, разнородные материалы создают многомерную картину личности.

Свидетели жизни героя очень различны и по степени приближенности к нему, и по собственному жизненному статусу. Но в основном это люди, состоявшиеся в советском/постсоветском российском мире, прожившие в нем более или менее респектабельную жизнь: Евгений Евтушенко, Олег Михайлов, Евгений Рейн, Леонид Жуховицкий, Петр Вегин, Петр Палиевский…

К Чудакову, infant terrible поколения, все они относятся со смешанным чувством: смесь восхищения – осуждения – любования – отвращения – страха. «Яркий – но ярким может быть и напалм». Страх за собственную душевную гигиену борется с завороженностью чужой физиологией.

Впрочем, есть тут и другое.

Чудаков был одним из претендентов на первенство, и то, что он ушел в пространства, где победа (никакая, ни по какому вектору) невозможна, сделало его удачным объектом для литературного использования (что для некоторых авторов было и формой психологической компенсации, формой победы над блестящим сверстником). Он – при жизни – стал персонажем стихов и романов друзей и приятелей. Не субъектом, а объектом речи. Эффектные «Чумаковы» и «Смехачевы» кочевали по страницам