Читать ««Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе» онлайн
Гаянэ Степанян
Страница 14 из 50
Явление третьего ревизора
Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись!
Шекспир, «Буря»
Хлестаков выводит чиновников на чистую воду, ревизия на самом деле состоялась – духовная; каждого из чиновников он разоблачает в своем письме, где все события, что вели сюжет к развязке, выглядят достоверно и даже обыденно.
Объявленный жандармом настоящий ревизор также выглядит фигурой вполне обыденной и ожидаемой: «Он остановился в гостинице» – и тут как будто не обнаруживается никакой мистики.
Но в самом начале предпоследнего, 8-го явления дают о себе знать невидимые силы. Почтмейстер, осмелившийся прочесть письмо Хлестакова, поясняет удивившемуся такой дерзости городничему: «Сам не знаю, неестественная сила побудила. … любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал» (III, 295). О вмешательстве этого – третьего – ревизора догадывается и городничий: «Вот подлинно, если Бог хочет наказать, так отнимет прежде разум» (III, 299).
Во время чтения хлестаковского письма у преступников еще есть шанс духовно спастись: принять наказание и посмеяться (раскаяться), поскольку смех, по Гоголю, имеет очистительную силу. Но они выбирают путь погибели, так как, отказываясь от личного искупления грехов, поощряют друг друга читать о чужих грехах: «Потому Хлестаков и есть для них настоящий, а не мнимый ревизор, поскольку искушению дьявольщиной гоголевские чиновники поддались задолго до его появления. Они уже “мертвые души”, и доказательством тому – финал комедии, немая сцена»[63].
Ощущение того, что за бытовой реальностью стоит реальность Божественная, дающая шанс на спасение, порождается финальной немой сценой[64], которой автор отвел полторы минуты. Полторы минуты полной тишины на сцене, полторы минуты бездвижного присутствия на ней актеров – огромный промежуток по меркам театрального времени. Сцена, безусловно отсылающая к Страшному Суду, сцена, в которой преступные герои вновь обращены к чужой мерзости, а не к своей. Сцена, в которой незримо присутствует третий ревизор, всё ведающий о душах и героев, и зрителей. И тот, кто под взглядом этого ревизора найдет в себе мужество заглянуть в собственную душу, переживет катарсис и обретет надежду на искупление грехов.
О том, что третий ревизор – это не только фантазия литературоведов, но и мысль, заложенная автором, свидетельствует гоголевский драматический текст «Развязка Ревизора» (1846). Первый комический актер объясняет: «Ревизор этот наша проснувшаяся совесть, которая заставит нас вдруг и разом взглянуть во все глаза на самих себя. Перед этим ревизором ничто не укроется, потому что по именному высшему повеленью он послан и возвестится о нем тогда, когда уже и шагу нельзя будет сделать назад. Вдруг откроется перед тобою, в тебе же, такое страшилище, что от ужаса подымется волос. Лучше ж сделать ревизовку всему, что́ ни есть в нас, в начале жизни, а не в конце ее. На место пустых разглагольствований о себе и похвальбы собой, да побывать теперь же в безобразном душевном нашем городе, который в несколько раз хуже всякого другого города, в котором бесчинствуют наши страсти, как безобразные чиновники, воруя казну собственной души нашей! В начале жизни взять ревизора и с ним об руку переглядеть всё, что́ ни есть в нас, настоящего ревизора, не подложного! не Хлестакова! Хлестаков – щелкопёр, Хлестаков – ветренная светская совесть, продажная, обманчивая совесть, Хлестакова подкупят как раз наши же, обитающие в душе нашей, страсти. С Хлестаковым под руку ничего не увидишь в душевном городе нашем. Смотрите, как всякой чиновник с ним в разговоре вывернулся ловко и оправдался. Вышел чуть не святой» (III, 496).
Писатель Александр Иличевский рассказал о возможном продолжении после немой сцены: «Чем дольше живу, тем несмешнее “Ревизор”. Не помню, кому из режиссеров (1920–1930-е годы, кажется) принадлежит такая интерпретация “Ревизора”: немая сцена; и тут входит… Хлестаков»[65]. Дмитрий Воденников, у которого я эту цитату подсмотрела, добавляет: «Просто он, страшный и мрачный, в розовом с зеленым, действительно приехал инкогнито, притворился вертопрахом, фитюлькой, всё разузнал – и пощады от него никому не будет»[66].
Итак, криминальное зло в «Ревизоре» происходит в первую очередь из-за утраты персонажами пьесы отцовского образа. Это зло воплощается в мираже: миражная интрига, в которой за ревизора принимают его противоположность, миражные фантазии о собственном финансовом и социальном успехе, которым предаются герои, миражом и неправдой оказывается вся мишурная жизнь, а реальность – это непостроенная часовня, неподметенные улицы, неправедный суд, ненаученные ученики, невылеченные больные, недоставленные письма. Лжеотцы сами нуждаются в отце, но, утратив в душе образ отца, не могут его узнать – и принимают за него того, кто не является никаким отцом, а лишь фантазирует, лишь представляет себя в его роли. В фантазиях Хлестакова отражены и их собственные мечты, в них нет акта творения будущего, но есть лишь химеры своего социального возвышения.
Кем бы на самом деле ни оказался Хлестаков – тем, кем мы его видим по замечаниям Гоголя к актерам, или тем, за кого он сам себя пытается выдать, или тем, за кого его принимают перепуганные насмерть чиновники, или истинным ревизором, – правда в том, что отец рано или поздно приходит. Иногда – грозовой тенью, иногда – воплотясь в том, в ком его воплощения и не ждали. Следующая наша история – именно об этом.
От лжеотца – к отцу
В «Мертвых душах», как и в «Ревизоре», мираж, преступление и утрата отцовского образа соединяются. Чичиков даже унаследовал от Хлестакова и Городничего текучую усредненность, неуловимость образа. Вот сравните: про Чичикова: «не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так чтобы слишком молод» (V, 9). Про Городничего в «Замечаниях для господ актеров»: «Говорит ни громко, ни тихо, ни много, ни мало» (III, 219). Про Хлестакова (реплика почтмейстера): «Ни се ни то; черт знает что такое!» (III, 247).
Еще с городничим Чичикова роднит стремление нажиться, пусть даже в обход закона; а с Хлестаковым – то, что в какой-то момент Чичиков и сам почти уверовал: его афера – вовсе не афера: «…уже на прокурорских дрожках доехал он к себе в гостиницу, где долго еще у него вертелся на языке всякий вздор: белокурая невеста с румянцем и ямочкой на правой щеке, херсонские деревни, капиталы. Селифану даже были даны кое-какие хозяйственные приказания: собрать всех вновь переселившихся мужиков,