Читать «Бабья доля или Добродея» онлайн

болеет рахитом, говорят, тоже от недоедания.

За всеми промелькнувшими горькими мыслями Дарья не придала значения, почему Матрёна коллективную помощь преподносит ей как потайную милостыню. Взяла деньги и унесла домой. А на следующий день, в конце рабочего времени, нет, не пришла, а прибежала прямо на паровоз дальняя родственница Зинка.

Едва-едва дождавшись, пока Дарья закончит работу, устроила такой скандал, что у Дарьи потемнело в глазах:

– Ах, ты поскуда! Ты чё творишь?!

Не понимая в чём дело, Дарья опешила:

– Ты чё, белены объелась?

– Это ты не только белены объелась, но и чёрту душу продала!

– Ты скажи мене толком, чё случилось-то?

Зинка от негодования чуть не поперхнулась:

– Ты ишшо спрашивашь: «чё случилось?»! Святошу из себя корчишь. Ты ведь даже икону сымала, клялась, что не будешь гулять!

– С иконой в руках я клялась, что не в чём-то не виновата, так, что напраслину не говори. А шшас и на самом деле ни чё не пойму.

Зинкино лицо исказилось в гневе:

– Вот уж в правду дядя Тиша говорил, как ты с мужиками путаешься, а эти две суки Валька Капац и Ольга Круглякова потворствуют тобе. Дошла до того, что телом начала торговать!

Любых слов Дарья могла услышать, но только не этих:

– Да как тобе не стыдно, как ты могла подумать?

– Люди говорят, за каки таки утехи, вчера деньги получила?!

– Деньги вчера мне отдала Матрёна Шматова, сказала, что сбирали в коллективе.

– Ты хоть Мотьку-то суда не приставляй, кто это тобе в военно время деньги, так просто даст. Их получить можно только за распутство, как ты и сделала.

– Так и я знала, что Мотька таку «благодать» делат неспроста, – мотнула головой Дарья.

Зинка перебила её:

– Чё ты заладила: «Мотька, да Мотька», да Матрёна – то твово ломанного ногтя не стоит. Сколь раз она мене говорила, опять же, чтобы помочь тебе стать человеком: «Зинка, научи ты Дашку одеваться, а то губы накрасит, шшоки намолюет, юбку модну напялит, косу состригла, как курсистка стрижена, в берете, мужиков что ль привораживат?».

– Дак чё же плохого, что я стараюсь по моде одеться.

– «Чё плохого», – взбеленилась Зинка, тобе о детях думать надо, а ты мужиков залавливашь, бессовестна!

– Уж о ком, о ком, а о детях я в перву очередь думаю! – с дрожью в голосе выкрикнула Дарья.

– Думашь, да уж дети отворачиваются от тобе. Минька – то знашь чё сказал?!

– Чё?

– Сказал, что если мать останется в нашей семье, я уйду с фамилии Шлемовых, мне тако распутство не к душе.

Чего, чего, а такой несправедливости Дарья вытерпеть не могла. Она «в сердцах» побежала искать Матрёну, чтобы плюнуть в её подлые шары, но той уже не оказалось на работе.

***

Она не помнит, как дошла до дома. Парализованная свекровь встретила Дарью встревоженно. Сноха пришла побледневшая и заплаканная. Вовочка стоял у табуретки плакал и хотел есть. Людвиг с классом находился на сельскохозяйственных работах. Дочерей дома не было. В камине потрескивали дрова, на шестке в чугунке начинала закипать картошка «в мундирах».

На голодный плач Вовочки Дарья сквозь слёзы ответила:

– Погоди, сынонька, шшас картошка поспет, будем есь. А где девчонки? – обратилась она к свекрови.

– Да в кино, сказывали, что пошли, – помолчав, спросила – чё с тобой, Дашенька, на тобе лица нет, чё случилось?

– Да ни чё, мамонька, – пробовала уйти от ответа Дарья.

– Даша, я ведь те не чужа, вижу, чё-то не то, кто обидел?

Дарья не могла больше держать боль в себе:

– Скажи , мамонька, кому я сделала плыхого?

Не отвечая на вопрос снохи, Аграфена повторила:

– Кто тобе обидел?

– Пришла сёдни на работу Зинка, обозвала меня потаскухой и проституткой.

Не совсем понимая произошедшего, Аграфена то ли Дарью, то ли саму себя спросила:

– Да чё она с ума сошла чё ли, – помолчав, продолжила, – но так-то просто она не могла сделать.

Дарья рассказала свекрови о деньгах, которые она накануне получила из рук Матрёны Шматовой.

– Дашенька, конечно, «Голод – не тётка», на всё пустишься, – Аграфена попыталась успокоить сноху, – особенно, когда робяты раздеты, дома не полешка дров, окромя картошки и есь-то не чё. А с другой стороны, вишь как всё обернулось. Конечно, обидно, когда в трудно время встречаются не только добры, но больше злы и зависливы люди. Но Зинке-то чё надо? – свекровь тяжело вздохнула. – Чё с деньгами делать, решай сама или дождись Тишу, приедет посоветует.

Дарья накормила свекровь и Вовочку. Дочери всё ещё не пришли из клуба. Мысли беспорядочно роились в голове: « Что же такое нехорошее я сделала в жизни, чтобы меня вот так вот принародно позорили. Да кто? Зинка. Уж она – то знает, как трудно нам и до войны было и сейчас. Тиша-то хоть был партийным, но не умел он тащить домой. Были пайки, было жалование, но на такую ораву детей, да ещё на тятеньку с мамонькой разве хватит?

Приходилось мне, да и сейчас приходтится, где за булку хлеба, где за какой – нибудь обносок шить людям бурки и тужурки. У Вовочки рахит – то ведь тоже от недоедаения. Конечно, спасибо Сыркиным, что не оставляют хоть детей голодными: то молочка, а то, случается, косточек для щей подбросят. Да и дети, когда приходят к ним, по за столу не остаются.

За что нас корить, за то, что так бедно живём, а от бедноты столько и нужды. Тишу в деревню угнали на уборку урожая. Там, наверное, тоже туго, мужиков да парней позабирали на фронт, урожай-то и некому убирать. Вот поэтому и неизвестно, когда Тиша приедет домой.

Может потому Зинка меня не любит, что Тиша порой из-за своей ревности не знает, что говорит. Зинке же везде всё надо знать, она считает, что на всё имеет право.

Слёзы всё ближе и ближе подступали к горлу. Красивое смугловатое лицо вздрагивало от незаслуженной обиды.

Ничто так не взволновало Дарью, как то, что Минька – её сын, её первенец, её ребёнок, который родился в настоящей любви, которым она всегда гордилась, его аккуратностью, стремлением осуществить свою мечту с раннего детства – стать лётчиком, вот он уже и лётчик, теперь отрекается от матери. Её «гордость» заявил самое страшное не ей – своей матери, а Зинке, что если я не уйду из семьи, то он уйдёт с фамилии Шлемовых. Значит, тогда в сарае, это была не мальчишеская несмышленость, а закипала осознанная злоба, и отхлестал он её вожжами в здравом уме. Стало быть,