Читать «Бабья доля или Добродея» онлайн

дуэт вдарил по ладам. Первым на круг вышел Тихон, за руку ведя за собой свою родственницу Раису Логунову. Он не знал почему, но донская чернобровая и сероокая казачка с тёмно-каштановой косой, уложенной на затылке формой «коковка» напоминала ему Дарью. И, вероятно, по этой причине Тихон не только любил танцевать с этой деревенской красавицей, но и до конца своих дней старался вставать на сторону Раи во всех её нелёгких жизненных ситуациях.

***

Война закончилась, но в деревне не просто были сохранены законы военного времени, а, вероятнее всего, их использовали в своих ирнтересах, с виду пульзующиеся безукоризненным авторитетом, а в душе мелкие и подлые людишки. Они тащили к себе всё, что плохо лежало, и тут же могли уничтожить человека без суда и следствия за маленький кусочек хлеба.

Это случилось в период уборочной компании. Федос Ворон – деревенский кладовщик, ехал домой на лошади, запряжённой в телегу. Он только что поживился двумя мешками излишней пшенички нынешнего обмолота. Рядом с ним лежало охотничье ружьё. Хозяйским глазом Ворон оглядел поля. Как же иначе, ведь он ни кто-нибудь, а сельская власть, ответственное лицо: «Всё вокруг колхозное, всё кругом моё».

Вдруг заметил, что на убранном поле женщина-башкирка собирает колоски. Женщина была одета очень бедно: на ногах рваные чулки и самовязанные белые носки, обутые в старые резиновые глубокие галоши. Старая в заплатах фуфайка, из- под которой выглядывало заношенное платье, на голове рваный платок. Женщина искренне радовалась каждому найденному колоску. Она бережно складывала колоски в мешок и что-то по-башкирски приговаривала.

– Ету хто тамо-косе воровать вздумал чужо добро, – ехидно и высокомерно окрикнул Ворон.

Не подозревая ничего страшного, женщина покорно поклонилась:

– Зидирастуй, добрый щеловик.

– А ето опайка, здорово-тэ, здорово, а пошто ты на наше поле пришла, свово чё ли мало?

– Моя ись хощет. Дети миного, мужик фиронте погиб, – женщина сбивчиво пыталась объяснить на ломанном русском языке, – кызымки и малайки мала-мала меньше, плащут и висе ись пиросят.

– Мало ли чё просят, а воровать-от хто дозволил?!

– Зидесь же уже нит ни хто, висё собрали. А ета поди снегом останися, а ребятишки будут ись.

– Я тебе буду ись, – хозяин колхозного имущества со свистом хлестнул о землю кнутом.

– Защем так, щито я сиделала, хощу дитий сипасти оти голода.

– Я тебе «сипасу», воровка.

– Пирасти ти миня,– женщина пыталась, было, уйти от «патриота».

– Я тебе счас прошшу по законам военного времени, – он схватил ружьё и выстрелил в женщину.

Женщина медленно начала оседать. Губы прошептали последние в своей жизни слова:

– Нихорощий ты щаловик… .

***

Не успели местные жители оправиться от гибели ни в чём не повинной многодетной матери, как их заставило содрогнуться езщё одно горе. Евсей Толкачёв или как его звали-прозвали в деревне «Толкач» давно заприметил ясноглазую круглолицую Лену Лузину.

Девушка отличалась среди деревенской молодёжи приветливостью и особой добротой. О подобном человеке могли в деревне сказать: «Не было такого случая, чтобы он прошёл и не поздоровался». А это, по деревенским меркам, высшая оценка о нравственности человека.

У Толкоча же животное чувство по отношению к этой хрупкой и незащищённой девушки обострялось с каждым днём всё сильнее и сильнее.

Это произошло на уборке кортофеля. Толкач подкараулил, когда девушка убирала свои ряды возле ивовых зарослей и кустов калины. Он притащил в кусты мешок с кортошкой, прикрыл его ботвой и, натянув на лицо «маску удивления», выскочил на поле:

– Лена, чё ето тамо-косе?

– Где-ко, дядя Евсей?

– «Где-ко, где-ко», тамо-косе, в кустиках?

Ничего не подозревая, Лена забежала в кусты. От трудоёмкой работы девушка была вся раскрасневшаяся. Толкач схватил жертву, прижал к стволу берёзы и начал осыпать горячими поцелуями. Глаза девушки округлились, она попыталась вырваться из железных объятий, но не тут-то было, стальные когти всё крепче сжимали её тонкое тело.

– Дядя Евсей, ты чё, натто с ума спетил?

– Ни чё не спетил, – в экстазе прошептал искуситель, – ты така ладна да гладка.

– Пусти! – крикнула уже в слезах Лена.

В следующую минуту душегуб одной рукой зажал рот девчонки, а другой рванул пуговицы на её груди… .

Когда всё было кончено, носильник пригрозил:

– Токмо кому-ненабудь скажешь, я всю вашу породу изничтожу и сгною и тюрьме. Скажу, что ты мешок кортошки спёрла и туто-косе ботвой присыпала, и вам никогда не оправдаться.

Сквозь горючие слёзы она едва-едва вымолвила:

– Дядя Евсей, за чё ты едук со мной обошёлся, чем же я тебе напрокучила?

– Молчи, сучка!

– Кака жа я тебе-ко сучка?

– А хто ты есь?

– Я всё расскажу, – пригрозила своему мучителю Лена.

– А тебе-косе не стыдно будёт про тако говорить. Тебя ведь взамуж нихто не возьмёт, – насмешлио произнёс Толкач.

Затем, подумав, вдруг да и впрямь вылепит кому-нибудь эта дура. Он резко схватил берданку, взвёл курок и выстрелил дробью в девичью грудь.

Девушку, ещё живую, привезли в отчий дом на телеге. Плачущую Прасковью вывели под руки из дома. Прасковья упала на телегу:

– Леночкя, доченькя моя, хто же тебя едук, чё ж тако приключилось?!

Девушка пыталась что-то сказать, но вместо слов вырывалось только:

– Гы-гы-гы… .

Вся грудь её была изрешечена, как будто горохом обсыпана. Девушка умерла на руках у матери. Материнские причёты были слышны по всей деревне:

– Да, закатилось красно солнышко, ох да настала тёмна, да вечна ноченька. Да не увижу я боле твоих ясных глазонёк. Да не спросишь ты, моя доченка: «Как живётся тебе-ко, моя мамонькя?». Да как же я теперя буду жить-доживать на белом свете?! Да хто же тот, злодей, котор-от разлучил меня с моей голубушкой?!

Плачет Прасковья горючими слезами. И никто не может помочь в её безутешном горе.

Лену хоронили по православным обычаям: гроб несли на полотенцах, а за гробом шли местные певчие, в состав которых входили Александра, Полина Игнатьевна, Прасковья Викторовна Тряскина – подруга детства и юности Александры, Настя Трошина. Они бывли одеты в тёмную одежду. На головах повязаны такие же тёмные платки. Платки опущены низко на глаза, под подбородком закреплённые булавкой.

Певчие в руках несли зажженные восковые свечи и пели духовный стих.

Для всех солнце светит,

Для меня уж нет.

Я лежу во гробе

И не вижу свет.

Светы божии, светы крепки,

Светы бессмертны, помилуй нас.

87

На фоне высоких голосов раздавался плач Прасковьи. Этот стих вызывал невольные слёзы и заставлял содрогнуться каждого.

Проходи, прохожий,

Не топчи мой прах.

Ведь я уже дома,

А ты ещё в гостях.

Светы божии, светы