Читать «Вертоград старчества. Оптинский патерик на фоне истории обители» онлайн
Монах Лазарь (Афанасьев)
Страница 161 из 185
Об отце Досифее (Чучурюкине) мы уже упоминали. Дополним эти упоминания несколькими штрихами из воспоминаний И.В. Ильиной, духовной дочери старца, написанных в 1990 году. «В 1928 году я попадаю в Козельске, — пишет она, — на прием к отцу Досифею, духовнику старца Нектария Оптинского, которому отец Нектарий передал часть своих духовных чад, в том числе и мою мать. Отец Досифей был осторожен, мало кого принимал из посторонних, попасть к нему было трудно, так что мы с мамой прожили недели две в доме архидиакона Лаврентия (Левченко), прежде чем отец Досифей согласился нас принять. За это время я много понаслышалась о прозорливости и даре молитвы отца Досифея, которого все оптинские монахи очень глубоко чтили и как прозорливца, и как великого молитвенника. Шла я к нему с трепетом, так как в моем представлении он был овеян славой старца Нектария. Когда же я его увидала, то испытала разочарование: никакой представительной внешности, маленький, плотного сложения человек с некрасивым лицом, жиденькой бородкой и такими же волосами, с небольшими светло-серыми глазами, избегающими смотреть на собеседника. Это на первый взгляд. Потом я почувствовала, когда он изредка взглянет, то взгляд этот пронизывает тебя насквозь — ничего от него не скроешь… Это свойство его взгляда замечали и другие. Говорил он медленно, подыскивая слова для точной передачи своей мысли.
Отец Лаврентий предупреждал, что нелегко добиться от отца Досифея ответа на вопросы: “Как быть?”, “Что в данном случае надо сделать?”. Обычно он говорил: “Да вы обратитесь к кому-нибудь более опытному, чем я”. Отец Лаврентий объяснял это отчасти смирением отца Досифея, отчасти испытанием веры вопрошающего.
Народу в церкви было мало. Началась исповедь. Я перечисляла свои основные грехи и как-то случайно, вскользь, упомянула, что мне нравится один человек (не считая это грехом)… Но он был женатый, и это в моих глазах исключало его из “списка живых”. Отец Досифей меня остановил (я, было, перешла на другое) и мягко потребовал, чтобы я обещала не думать об этом человеке. Я сказала, что не могу дать такого обещания, потому что знаю, что буду все равно думать о нем. Но отец Досифей настаивал на своем. Потом он стал говорить о другом и снова спросил: “Обещаете ли не думать?”. Я — опять свое… Потом он опять задал этот вопрос и сказал, что не может дать мне отпущения грехов, пока я не пообещаю… Я, скрепя сердце, дала такое обещание. Отец Досифей стал молиться, и с меня это увлечение тут же соскочило, как скорлупа, и тот человек перестал для меня существовать. После я встречала его, но совершенно безразлично».
Другой отрывок из тех же воспоминаний: «После заключения отец Досифей поселился в Орле и жил замкнуто, почти никого не принимая. Здесь с ним была обслуживавшая его и в Козельске мать Анастасия. Я ездила к нему в Орёл два или три раза. В 1937 году он был арестован и бесследно исчез. С Настей (матерью Анастасией) же я случайно встретилась в лагере в Мариинском осенью 1938 года и после этого поддерживала с ней связь. После освобождения она вернулась в Козельск, где прожила несколько лет и после кончины отца Мелетия (оптинского иеромонаха, духовника шамординских сестер) переехала в Караганду, так как там жил оптинский схиархимандрит отец Севастиан, где и находилась до своей кончины653.
В январе 1935 года я ездила на несколько дней к отцу Досифею в Орёл. Когда надо было уезжать, отец Досифей захотел меня проводить. Мы вышли из дома, и я собиралась идти обычным путем на вокзал, но отец Досифей предложил идти нам по железнодорожным путям. Я ему возразила, что по путям запрещено ходить и может выйти неприятность, но он сказал: “Ничего, ничего, мы пойдем по полотну железной дороги”. Но чтобы добраться до этого полотна, надо было перейти через очень крутой и глубокий овраг. Перед тем была жуткая гололедица, и весь крутой склон оврага был покрыт толстой коркой льда. Мне тогда было около 30 лет, я была вполне здоровый человек. Но когда я посмотрела на эту кручу и глубину, мне стало жутко… Но отец Досифей, подбадривая меня, взял меня за руку и стал спускаться первым, а я опиралась рукой на его руку и ногой упиралась в его ногу, которая казалась приросшей ко льду. Так мы спустились шаг за шагом с горы, и этот маленький старичок, ходивший мелкими шажками, с виду такой слабенький и больной, вдруг обрел силу исполина и держался на этой круче, как на полу. Так, опираясь на его руку и об его ногу, я благополучно сошла вниз. Вверх же он шел — нет, вернее, летел! — первым, таща меня на буксире.
Впечатление было потрясающее. И мне стало воочию ясно, как праведники могут ходить по воде и тому подобное.
…Во время следующего посещения отца Досифея я спросила его о молитве: если обстоятельства препятствуют чтению молитвы вслух, можно ли молиться только безмолвным чтением, без участия языка и губ, то есть ограничиваться только умственным восприятием молитвы? Он некоторое время подумал и ответил: “Так как человек состоит из тела и души, то тело тоже должно участвовать в молитве”»654.
В 1997 году Церковью нашей прославлен был Оптинский старец схиархимандрит Севастиан (Стефан Васильевич Фомин), долгие годы после лагерного заключения подвизавшийся в Караганде. Преподобный родился 28 октября 1884 года в селе Космодемьянское Орловской губернии в крестьянской семье. Он был у родителей (Василия и Матроны) третий, младший сын. Впервые в Оптиной Стефан побывал четырех лет с родителями. И уже тогда запомнил старца Амвросия, с лаской посмотревшего ему в глаза. Через год, в 1889 году, родители скончались. Старшему из братьев, Илариону, было семнадцать лет, он взялся за хозяйство. Восемнадцати лет ему пришлось жениться. Средний, Роман, в 1892 году стал послушником в Оптиной пустыни, в Иоанно-Предтеченском скиту.
Стефан окончил трехклассную церковно-приходскую школу, научился читать по-церковнославянски. Священник давал ему книги. В поле он работать не мог по слабости здоровья, поэтому нанимался в пастухи и все лето пас сельское