Читать «Русская революция. Книга 1. Агония старого режима. 1905—1917» онлайн

безграничной вере в мудрость и добрую волю «народа». Всякое центральное руководство он считал абсолютным злом. Входя в должность, он заявил:

«Процесс Великой Революции еще не завершен, но каждый переживаемый нами день укрепит нашу веру в неисчерпаемую творческую силу русского народа, в его политическую мудрость и величие души»{861}.

Львов доводил демократические и популистские убеждения до грани анархизма. В последующие недели и месяцы в Петроград за указаниями стекались из губерний бесчисленные делегации, которые он принимал с неизменным вниманием и уважением, но наотрез отказывался давать им наставления. Когда его попросили назначить новых губернаторов вместо снятых правительством, он ответил:

«Это — вопрос старой психологии. Временное правительство сместило старых губернаторов, а назначать никого не будет. В местах выберут. Такие вопросы должны разрешаться не из центра, а самим населением»{862}.

И этот принцип он доводил до крайности, убежденный, что при истинной демократии все решения принимаются заинтересованными в них людьми{863}, а функции правительства сводятся к простой их регистрации. В.Д.Набоков, управляющий делами Временного правительства, писал впоследствии:

«Я не помню ни одного случая, когда бы раздался со стороны министра-председателя властный призыв, когда бы он высказался решительно и определенно… Он был воплощением пассивности»{864}.

Лишенный воображения, он не понимал размаха событий, в водовороте которых оказался. А впрочем, чего можно было ожидать от человека, который, взирая на Ниагарский водопад, заметил: «И в сущности, что такое? — Течет река и падает. Только и всего»{865}. И такая невозмутимая глубокомысленность не покидала его никогда.

Назначение кн. Львова премьер-министром было настоящей катастрофой, усугубляемой тем, что он, кроме того, занимал пост министра внутренних дел. (Уйдя в отставку в июле, он исчез с политического горизонта и умер в 1926 году в Париже в совершенном забвении.)

Столь бездейственного и мягкого человека, естественно, затмили более властные личности в кабинете министров — П.Н.Милюков и А.Ф.Керенский, самые известные российские политики и непримиримые соперники.

Милюков родился в 1859 году и был на поколение старше Керенского. Главное его достоинство заключалось в неисчерпаемой энергии: беспрерывно в работе, постоянно на собраниях и переговорах, он находил время для написания книг, издания газет, чтения лекций. Он был широчайше образован — его научные труды по праву снискали ему прочную славу одного из лучших российских историков. Он был и опытным парламентарием, не выказывая ни излишнего тщеславия, ни эмоциональности. Но чего он был начисто лишен и что погубило в конце концов его карьеру, так это политическая интуиция. Струве говорил о нем, что он относился к политике, как к шахматам, и если бы политика действительно была игрой, он был бы гроссмейстером. Умозрительным путем вновь и вновь возвращаясь к некоторой политической позиции, он, как ему казалось, находил правильное ее решение и пытался реализовать его, когда всем уже давно была совершенно очевидна ее проигрышность. Его выступления, уже на посту министра иностранных дел, сначала за сохранение монархии, а затем за обретение Россией Константинополя и Черноморских проливов, свидетельствуют о политической близорукости.

Керенский был полной противоположностью Милюкову. Если его противник был воплощением логики, он весь находился во власти эмоций. Благодаря умению улавливать настроения масс он очень скоро превратился в идола революции, но из-за своей импульсивности оказался неспособным справиться с обязанностями, которые на себя возложил.

В феврале 1917 года ему было только тридцать шесть лет, но он давно прочил себя в лидеры грядущей революции. В юности он не выказывал определенных политических симпатий: вся его биография отражает непомерное честолюбие, ищущее применения. В конце концов он примкнул к эсерам. Впервые он привлек всеобщее внимание, выступая защитником на нашумевших политических процессах (например, дело Бейлиса, ленских рабочих). В IV Думе он возглавил аморфную фракцию трудовиков и благодаря своим ораторским дарованиям стал выступать от имени всех левых. Из донесений полиции, опубликованных после февральской революции, видно, что в 1915 и 1916 годах он вел двойную жизнь. Пользуясь парламентской неприкосновенностью, Керенский разъезжал по России, чтобы встречаться с революционерами и наладить подрывную работу{866}. Уже задолго до революции его считали — и он сам себя считал — восходящей звездой на политическом горизонте. Зная о своем внешнем сходстве с французским императором, он любил принимать наполеоновские позы. У него был богатый артистический талант и богатый набор жестов и иных уловок, за которыми здравомыслящий человек не мог разглядеть ничего, кроме дешевой мелодрамы, но которые нравились толпе. Он умел поднять и повести массы, как никто другой, но эффект от его риторики был недолговечен. Современники считали, что ему недостает умения судить о людях, — недостаток, который в сочетании с порывистостью в конце концов погубил его как политика.

Керенский хотел сделать свою карьеру в революционной России, являя собой уникальное связующее звено двух сторон возникшего режима двоевластия — «буржуазии» и «демократии», в чем в определенной мере преуспел. Намечая список кабинета, Милюков оставил два министерских портфеля социалистам из Исполкома: он надеялся, что они станут мостом между кабинетом и Советом. Чхеидзе был предложен специально учрежденный пост министра труда, но, верный резолюции Исполкома не входить в «буржуазный» кабинет, он отказался. Керенский, напротив, отчаянно добивался места министра юстиции: ведь министерский пост в сочетании с членством в Исполкоме ставил его (после отказа Чхеидзе) в исключительное положение посредника между двумя центральными институциями нового режима. Он просил Исполком уполномочить его войти в кабинет. Когда его просьбу отклонили, он через голову Исполкома обратился непосредственно к «массам». В страстной речи к собранию Совета он клялся, что как министр никогда не предаст демократические идеалы. «Я не могу жить без народа, — восклицал он патетически, — и в тот момент, когда вы усомнитесь во мне, — убейте меня!» Произнося это, он был близок к обмороку. Конечно, это была чистой воды мелодрама, но она возымела действие. Рабочие и солдаты ответили восторженной овацией и на руках отнесли его в зал, где заседал думский «Временный комитет». Не в силах противостоять такому проявлению поддержки народных масс, Исполком согласился предоставить Керенскому право принять портфель министра юстиции, но вовеки не мог забыть ему этого шантажистского приема{867}. Уйдя с поста товарища председателя Совета, Керенский сохранил свое место в Исполкоме. В последующие месяцы, по мере того, как власть Временного правительства меркла, он неуклонно возносился благодаря именно такой двойственной позиции.

Насущной проблемой Временного правительства стали бывшие царские сановники — и те, что были взяты под стражу бдительными согражданами, и те, что сами пришли в Думу искать у